Третий тост - Александр Андреевич Проханов

Теперь он, Валентин Яковлев, готовился в путь и, пользуясь минутой покоя, дремал. Не дремал, а, закрыв глаза, думал о поле.

Небольшое, оно начиналось сразу за домом, спускалось отлого к реке, окруженное кудрявой травяной межой с заросшими розовыми валунами. Их свозили в кучу древние, жившие здесь хлебопашцы, его прадеды и прапрадеды. Это поле всегда, сколько он помнил себя, было рядом, за окном, за пестренькой занавесочкой, то за серым, непрозрачным дождем, то за тяжелым, глухим снегопадом, то за звездами, то за луной. Если ему, как теперь, хотелось подумать о доме — о матери, об отце, о соседях, — он думал о поле. И все они, милые, близкие, были на этом поле, округлом, как чье-то отпечатанное на красном суглинке лицо. Их лица, молодые и старые и те, что исчезли и канули, таинственным образом несли в себе черты этого земляного, глядящего в небо лика.

Он помнил его ночами, зимой, когда просыпался внезапно в детском ужасе, слушая вой бурана. Знал, что этот буран ходит по черному полю — огромный, костлявый, в разорванных одеждах старик, вставший из снега покойник. Не находит себе места, кидает в стекла мерзлые ледышки, дует, кашляет, завывает в трубу, сетуя на живых, забывших его потомков. А наутро, когда мать выпускала его с портфельчиком в школу, — поле, солнечное, слепящее, в огромной блестящей наледи, в легких росчерках утренних лисьих следов, как блюдо, на котором, укрощенные, лежали в завитках ночные метели, драгоценно мерцал торчащий из-под снега чертополох и пушистый снегирь осыпал с хрупких колючек иней, тряс сухое, наполненное семенами соцветие.

Он помнил его весной, в мокрый, ветреный март, когда по небу летели сырые, рыхлые облака, проволакивая над полем малый клочок синевы. Поле словно разрывало на себе тесные белые ткани, продиралось сквозь них, открывало длинные рыжие полосы. Сочилось, шуршало, отекало ручьями в реку, обнажало тяжелую черно-красную пашню. Источало ледяные ароматы донных вод, талых снегов. И веяло от него угрюмой, древней, могучей силой, и он испытывал к нему, оживающему, почти страх, благоговение. Замечал тот же страх и благоговение на отцовском лице.

Из всех соседних полей это малое отец вспахивал в последнюю очередь. Они садились оба в кабину. Въезжали с дороги на рыжую прошлогоднюю стерню. Когда погружался в землю отточенный, зеркальный лемех, поле вздрагивало, как от боли. И он за тусклым, дребезжащим стеклом кабины чувствовал движение плуга в живой, шевелящейся мякоти поля. На их пахоту слетались птицы — грачи и чайки. Волнуясь, как буруны, перелетали за трактором. Садились. Белые чайки — на черную пахоту. Бархатные, как угли, грачи — на бело-желтую стерню. Вспаханное к вечеру поле туманилось, дышало, впитывало воздух и солнце, и отец, усталый, сидя за ужином, смотрел из окошка на дело рук своих.

Когда завершали сев и он, стоя на сеялке, видя сквозь кабину голубую рубаху отца, ездил взад-вперед от реки к деревне, поле, засеянное, умягченное, в нежно-розовых полосках, казалось, что-то говорило ему, кроткое, умоляющее. Просило для себя тишины и покоя. Просило больше его не тревожить. Ночью, глядя через оконце на туманные, влажные звезды, он знал — поле, наполненное зернами, совершает в себе таинственное превращение. Каждое семя уже проснулось, дрогнуло, соединилось с землей, шевельнуло ее своим малым ростком.

Цвет молодого хлеба — ослепительный, чистейший, бросавший отражение на небо, на реку, на пролетавшее облако, в глубину колодца. Надо наглядеться на него всласть, напиться его чистейшей зелени, чтобы после хватило на год, на долгую зиму. И в черные, долгие стужи вдруг вспомнить и восхититься цветом молодого хлеба. Ветер гонит по полю серебристые гривы, бесконечные бегущие табуны. Там, в хлебах, среди пропитанных солнцем стеблей, столько жизней! Птичьи гнезда, полевки, бабочки, стрекозы. Все звучит, скользит, мерцает. Все растет вместе с хлебом. И утром из зеленого поля, из зеленого дыма и пара встает, рождается красное солнце.

Туда, в созревающие колосья, падают синие дожди. Выливается остановившаяся темная туча. Оттуда, из блеска, из перепутанных, отяжелелых ворохов, возносится радуга. Над полем трепещет розовая пустельга. Косо скользит седой ястреб. Сквозь поле протоптана узкая тропка, и по ней, удаляясь, краснеет, светится платье соседской девчонки. И он впервые, испугавшись, сладко чувствует, как дорого ему это платье. Хочет побежать, догнать, прикоснуться губами к темной, пахнущей колосьями ткани.

И вот созревает поле, тяжелеет, темнеет, превращается в огромный золотисто-коричневый слиток, недвижный под солнцем. Отец по утрам выходит и смотрит, щурится, вздыхает. Словно издали глазами трогает, щупает поле, поднимает его на руках, взвешивает его ситную силу. Снова бережно укладывает на гору между рекой и околицей.

И вот оно, белое, яркое, в стеклянных отливах. Комбайн крутит над межой мотовилом, и отец медлит, не въезжает, смотрит на сына, словно ждет от него знака, улыбается, смотрит на поле. Надвинулся, тронул мотовилом первый недвижный ряд, отломил, отколол, превратил в осколки, в сверкающий вихрь, и по полю, как по озеру, побежали круги и волны, и комбайн плывет, поднимает перед собой волну, навертывает непрерывный, мелькающий ворох. Сзади падают тяжелые спрессованные копны, разваливаются, шевелятся. Все поле в золотых папахах и шлемах.

Последний раз, перед тем как идти служить, Валентин скосил его сам, а отец сидел в стороне, смотрел, как работает сын. Отцу нездоровилось, болел желудок. Он ослабел, осунулся. Перед тем как прощаться, горько, не стыдясь слез, разрыдался. Вместе с матерью они утешали отца, гладили его высокие костлявые плечи.

Поле смотрело на них, пустое, сжатое, и над ними из пролетающей тучи сеялась первая зимняя пороша. Касалась земли и таяла, и дорога мокро блестела.

Яковлев сидел, ухватив руками перемотанный изолентой руль. Думал о поле, зимнем, весеннем, летнем. Словно год прожил, а на деле — десять минут.

Показался ротный.

— Эй, сынок! — остановил он пробегавшего солдата. — Чернова ко мне.

Из казармы вышел сержант, нарядный и праздный.

— Чернов, сядешь в «сорок восьмой» за командира! Пригонишь его в ремроту, а обратно — с порожней колонной!

— Товарищ командир! — заупрямился, обиделся, возмутился Чернов, усмотрев в приказе прямое для себя унижение. — Да зачем