Третий тост - Александр Андреевич Проханов

в крутую петлю. Покатили полого вниз, по песчаному плотному проселку со следами тележных ободов, с сухим коровьим пометом. Опять поворот. Проселок, красноватый, словно усыпанный битым кирпичом, вывел их на низину. Они покатили по извилистой, хорошо наезженной дороге, постоянно снижаясь, мимо скошенных хлебных полей, каждое из которых было окружено невысоким рукодельным валом с маленьким арыком. Русла были сухие, перегороженные земляными запрудами. Видно, воду пускали на поле перед посевом и в период созревания злаков.

Низина, по которой они продвигались, была неширокой. На другой ее стороне складками возвышались горы. Жилья не было видно. Оно, недалекое, скрывалось где-то за буграми — какой-нибудь небольшой, прилепившийся к горе кишлачок, окруженный садами.

Они увидели арык с водой, отделенный от проселка хлебной стерней. Искали, где лучше съехать, одолеть земляную обваловку, пересечь сухое русло мелкого, безводного арыка.

— Здесь давай!.. Лево руля! — приказал сержант, сверху углядев удобное место.

Повинуясь его команде, транспортер свернул с дороги. Осторожно клюнул носом. Вполз в сухую рытвину, зарываясь в пушистую, белую пыль. Преодолел этот копаный, рукотворный желоб, давно не видавший воды, и вылез на поле.

Помчался, давя колючую сухую стерню, окутанный паром — радиатор снова кипел. Выключив двигатель, на инерции, Яковлев подвел «бэтээр» к арыку. Встал у быстрого, солнечного скольжения воды.

— Ну вот, а ты боялась, что больно будет! — Чернов весело, торжествующе озирался. Шевелил ноздрями, втягивал прохладный, влажный воздух.

Все трое оглядывались. Было пусто. Белело скошенное поле. Голубела, бежала вода. За арыком тянулась вторая нива, такая же белая и пустая, окаймленная глинобитным, потресканным валом, на котором росли пыльные, с остатками листвы колючки. Поля с обваловкой напоминали развалившийся фундамент какого-то большого строения. Но никакого строения не было. Только бледно-синее, горячее небо, белые нивы, бегущая в арыке вода.

— Давай, кадило, откручивай бак. А ты, водило, если хочешь, давай искупнемся! — беззлобно и весело предложил сержант. И Яковлев, тут же соглашаясь, стал стягивать с потного тела рубаху.

Отшутился:

— Он — кадило, я — водило, а ты…

Сержант не обиделся на эту грубоватую шутку.

Сретенский откручивал проволоку, которой был приторочен бак. А двое других разделись догола, кинулись в арык. Стали плескаться, охать, обтираться ладонями, смывая пот, нагар, грязь, хохоча и покрикивая от наслаждения.

Сретенский с завистью смотрел на их сильные, мускулистые тела, стеклянно-блестящие, не стыдящиеся наготы. Думал уныло, что ему никогда не быть таким сильным и ловким. Открутил бак. Стянул его на землю. Поднес к арыку.

Сержант и водитель, забыв о распрях, гоготали. Чернов, улучив момент, двинул ладонью воду — пустил в нос Яковлеву плотную, плещущую струю. Тот захлебнулся, но успел в ответ с выпученными, зверскими глазами наградить Чернова ответной струей. Оба, фыркая, отекая ручьями, выбрались на глинистый скат. Трясли загривками, как собаки, окутываясь мелкими, осыпавшими Сретенского брызгами.

— Давай бак! — приказал Чернов.

Наполнили его доверху, выпуская булькающие серебряные пузыри. Вместе с Яковлевым вытянули тяжелый бак из арыка. Поднесли к транспортеру. Подняли на броню.

— Держи шланг, а то опять все спустишь! — строго приказал сержант.

Потом они стали одеваться, ловкие, мокрые, с потемневшими волосами. Залезли на броню. Яковлев отобрал у Сретенского шланг, чтобы укрепить его в горловине радиатора, когда внезапно прозвучала автоматная очередь. Продолбило мокрый глинистый берег арыка. Вторая ударила звонко в металл у самых рук Яковлева. Он бросил шланг, опрометью рыбкой упал в люк на руль. Чернов нырнул в командирский люк. Сретенский остался стоять, придерживая бак, видя, как льются из него две струи — одна из брошенного шланга на броню, в приоткрытое жалюзи. А другая — из пробитого бака сочной струей, шлепая шумно на землю.

— Ты что, оглох! — крикнул ему сержант. — Под броню!.. К пулемету!

Провалившись в нутро транспортера, пробиваясь к пулемету, Сретенский увидел гибкую, с проступившей влагой спину сержанта, вставленный в бойницу автомат. Длинная, упругая очередь наполнила «бэтээр» звоном, запахом сгоревшего пороха.

Все совершилось мгновенно. Купание в арыке. Громкий гогот. Мокрые головы, окруженные брызгами. Чмокающее попадание в бак. Хлюпающая на землю струя. Она и сейчас лилась, била в землю, а «бэтээр», развернувшись, уходил от арыка.

Сретенский шарил в прицел по низкому, окаймлявшему поле валу, и ему казалось, что он видит среди колючек мелькающие лица, ворохи неярких одежд. И он посылал туда щедрые очереди из «пэкатэ», не пугаясь, а изумляясь: вот он, его первый бой, первые боевые очереди, не по учебным мишеням, а по живым, плохо различимым людям, по врагам, по «духам», жаждущим его смерти.

«Бэтээр», окруженный облаком, стремительно уходил через поле, выпаривая из радиатора остатки воды. Пробитый бак, опустошенный, облегченный, гремел от вибрации и на ухабе соскользнул, прогромыхал с «бэтээра» на землю.

Они пересекли поле, достигли малого, перед дорогой, арыка. Еще недавно он был сух, полон мучнистой пыли. Но теперь по нему бежала вода.

Яковлев помедлил мгновение. Потом прибавил газ и влетел в арык, стремясь перескочить его с ходу. Жижа, брызги затмили лобовое стекло. «Бэтээр» пронесся до середины арыка и увяз. Водитель давил педали. Колеса крутились, черпали донную жижу, поднимали грязные буруны. Машина елозила, погружалась все глубже.

— Воду пустили, суки!.. Отсекли «духи»!..

Толкнулся обратно с воем, скрежетом, с истошным стенанием металла. Выкарабкался, вылез из чавкающего провала. Попятился на сушь, на колючую стерню, готовый вновь с разбега, всей мощью протаранить преграду, по намятой колее проутюжить арык, зацепиться передними скатами за сухой склон, подтянуться на них, достичь каменистого проселка и дальше, вверх, к бетонке, от проклятого стреляющего поля.

Яковлев врубил сцепление, сильно прибавил газ. Но двигатель вдруг дернулся и умолк. В тишине слабо звенело, стенало железо. Циферблат температуры воды был зашкален. И страшная очевидная истина пронзила Яковлева.

— Заклинило!.. Движок заклинило! — сказал он чуть слышно. И в ответ ему прозвучали две длинные автоматные очереди. Одна издалека, от большого арыка. Другая ближе, из-за низкого лепного дувала, отделявшего проселок от поля.

Яковлев опустил на стекла «реснички» — лобовые защитные плиты. Они