Третий тост - Александр Андреевич Проханов

сидели в затихшем, переставшем звучать «бэтээре». Тишина и косые лучи солнца сквозь открытые бойницы и люки. Тишина окружала, пропитывала их. И вместе с тишиной и лучами пыльного солнца в них проникало, в каждого по-своему, понимание того, что случилось. Просачивалось в глаза, в уши, ноздри, в дышащую грудь, где начинало цепенеть и сжиматься сердце. Их машина, их остывающий «короб» влип, безнадежно застрял и заглох в стороне от дороги, от застав, от проходящих колонн, среди чужого арыка и поля, в самой сердцевине чужой, враждебной земли. Эта земля обступала их своими горами, сжатыми полями, пыльными лучами света. Всасывала, вбирала, поглощала все глубже и глубже, удаляя все дальше и дальше от возможного спасения и помощи. Вокруг, невидимая, начинала скапливаться, окружать их погибель. Посылала первые пули. Щупала скрытно глазами. И, чувствуя, как затягивает вглубь, пытаясь разорвать это тесное, из арыков, дувалов, белой стерни, кольцо, первым взорвался сержант. Взвился, вспыхнул криком и бранью.

— Что ж ты, сука, наделал! — накинулся он на водителя, едва не ударив его кулаком. — Заводи!.. Слышишь, гад, заводи!.. Не хотел ехать, знал, что сажают меня к раздолбаям!.. А ты, рожа поповская, руки тебе обломать!.. Не мог привязать шланг?!.. В задницу тебе его вогнать и надуть, как крокодила!.. Заводи! Что вылупился?!. Сейчас дам по глазам!.. Заводи!

Он орал на Яковлева, сотрясая перед его лицом кулаками, будто его истерика и страх могли достичь перекаленного тела двигателя, сдвинуть с места спекшиеся, недвижные цилиндры.

— Заводи, чмо неумытое!..

И в ответ на его истерику, встречно, обрывая, сминая, загоняя обратно вглубь ядовитую энергию страха, оборвал его Яковлев. Перехватил его кулак, гаркнул, оскалясь:

— Заткни хайло!.. Соберись!.. Заклинило! Понял?! Не об этом сейчас, дурак!.. Пулеметчик! — развернулся он к Сретенскому. — Следи за дувалом!.. Гранатометы!.. Подойдут близко, сожгут к чертям!.. Колоти по дувалу!.. Я наверх, на броню! Буду корректировать!.. Слушай меня, пулеметчик!.. За дувалом смотри, за дувалом!

Этот властный окрик, встречная, сильная, знающая свои цели воля отрезвили сержанта. Он, минуту назад командир, вдруг стих и поник. Уступил свое место другому. Охотно, безвольно подчинился ему. В эти краткие, изменившие, перестроившие их судьбу минуты вдруг изменились и перестроились их внутренние отношения. Водитель Яковлев стал командиром, взял на себя главное бремя — знал, как надо действовать. И двое других, незнающих, мгновенно ему подчинились.

— Садись на связь! — повторил он Чернову и, захватив автомат, полез через люк наверх, откуда было просторнее и удобнее смотреть. С брони, озираясь, можно было углядеть пробиравшихся по рытвинам и кустам гранатометчиков, направить на них огонь пулемета.

Вылез, пугаясь своей незащищенности. Ерзал, извивался, стараясь быть плоским, поместиться на уступах среди скоб, отброшенных бронированных крышек, поднятого над двигателями жалюзи. Улегся между шершавой башней и кормой. Щурился, содрогался упругими мышцами, ожидая удара и боли.

Броня была теплой, почти горячей. Из двигателя сочился пар. Солнце припекало спину. Яковлев, выставив автомат, вглядывался в окрестность новым, зорким, страшащимся, все замечающим взглядом.

Слева простиралось поле. На нем, желто-белом, могла быть заметна любая цель, любая угроза. Дальше, за большим арыком, кусты и трава были столь удалены, что оттуда едва ли следовало ожидать гранаты. Едва ли гранатометчик там изберет позицию. Яковлев, благодарный полю, повернулся к нему спиной, словно защитился им.

Сверху, в бледной синей пустоте с белым маленьким солнцем, не могло быть опасности. Небо посылало ровное, пронизывающее рубаху тепло. Он чувствовал небо своими гибкими, приподнятыми лопатками как защиту. Был и ему благодарен.

Опасность таилась в неровном, удалявшемся в даль проселка дувале. За ним мог проползти, притаиться, выглянуть гранатометчик. Нацелить в корму «бэтээра» трубу гранатомета и с короткой дистанции прожечь, расколоть взрывом. Опасность таилась и в серо-зеленых кустах, пусть удаленных, но непроницаемых для взора. Оттуда, из зарослей, могла полететь дымная трасса гранаты. Туда, в эти заросли, на этот дувал, смотрел Яковлев, укрываясь за приподнятым, как надкрылья жука, жалюзи, заслоняясь отброшенной крышкой люка.

— Пулеметчик! — командовал он внутрь машины. — Давай по кустам!.. Огонь!.. Аккуратно!.. Короткими!..

Шершавая башня с дырчатым чехлом неисправного пулемета, с его металлическим горлом, поворачивалась, и из второго короткого пулемета неслись упругие очереди. Тугие, рваные выстрелы простреливали кусты.

— Короткими, тебе говорят!.. Боекомплект береги!.. — Он освоился на броне, освободился от первого потрясения. Осознал себя командиром, проверив, что воля его безропотно исполняется другими двумя. Теперь он пытался понять, как действовать в этой ловушке, как найти в ней лазейку, вырваться и спастись. В том, что лазейка есть и спасение возможно, стоит лишь безошибочно его угадать, в этом он был уверен. На это, на спасение, на ловкое, точное действие, был направлен его поиск, его ум.

Оснащенный пулеметом, тремя бьющими в лад автоматами, «бэтээр», с его броней, с его бойницами, казался почти неприступным, способным выдержать любую атаку. Рация, с которой возился Чернов, свяжет их с ротой. Ротный узнает об их несчастье, и бронегруппа из нескольких быстрых машин кинется им на помощь. Появятся оттуда, с горы, с нарастающим воем, и надо уже сейчас думать, как разматывать трос, крепить на буксир испорченную, лишенную движения машину. Звук стрельбы может быть услышан на соседних постах и заставах, в проходящих колоннах, и об этой перестрелке, по-видимому, уже доложено в батальон, уже выясняют причину пальбы.

То, что помощь скоро придет, в этом Яковлев не сомневался. Ему было важно теперь умно, грамотно организовать оборону, чтобы сберечь от гранаты машину и двух других, под броней, над которыми он стал командиром.

— Пулеметчик!.. Федя! — вдруг вспомнил он имя Сретенского. — Давай по дувалу!.. Пару коротких!..

Прижатый к броне, чувствуя спиной медленные, литые повороты башни, видя растерзанное пламя у пулеметного дула, не подумал, а страстно, всем существом, уверовал, что не пропадет здесь, на краю белого поля. Оно, пшеничное, сжатое, в колючей блестящей стерне, в легкой мякине, крестьянское, доброе, не убьет его, крестьянского сына, а спасет, заслонит. И они отобьются. К ним скоро подоспеет спасение.

— Федюня, по кустикам!.. Не торопись, аккуратней!.. Боекомплект береги, пулеметчик!..

Слыша сквозь шлемофон стук пулемета, сжимая тангеиту, сержант Чернов орудовал с рацией, пытаясь выйти на связь. Переходил с одной частоты