Третий тост - Александр Андреевич Проханов

Услышав «три», Чернов схватил автомат, ловко, гибко выскочил в люк. В два броска, шлепая ладонями по скобам, оттолкнулся от борта. Длинными скачками, пригибаясь, метнулся от транспортера. И сразу же жестко, длинно задолбил над ним пулемет. Башня, поворачиваясь, брала под обстрел мерцавшую на солнце зелень, обглоданную глинобитную стену, выколачивая из нее шоколадную пыль. Он бежал, плюхая по раскисшей грязи, одолевая арык. Выскочил на обочину, длинным скоком перепрыгнул дувал. Чувствовал подвижной спиной оставляемое сзади пространство, откуда в него могла ударить точная пуля. И не давая этой пуле ударить, часто, зло грохотал пулемет, и слабее, трескуче вторила ему автоматная очередь.

«Пробегу!.. На удачу! — думал он суеверно, работая что есть силы локтями, вкладывая в бег всю свою прыть, волю к жизни, удачливость. — Не возьмешь! Не поймаешь!»

И не мыслью, а бессознательным чувством и зрением видел впереди свой московский дом, белую вазу, ее узкую горловину, фарфоровую птицу на ней. К ним, к этой вазе и птице, бежал он теперь. Она своим хрупким фарфором заслоняла его. Она, а не стук пулемета.

Он пробежал вдоль дувала по проселку до поворота, где дорога изгибалась, начинала тянуться вверх. Белая пыль сменилась красноватым песком, и на этом песке был отчетливо виден ребристый след транспортера. Их «бэтээр» прошел здесь не более часа назад. Этот знакомый красный песок и поворот, скрывший его от застрявшей машины, от арыка и кустов, в которых притаились враги, — все это наполнило его ощущением избавления, счастья. Он убежал, прорвался. Еще немного, и он выскочит на шоссе, где проходят колонны, броневики сопровождения. А этот проклятый заглохший «бэтээр» останется там, внизу. И вслед за этой моментальной, радостной мыслью промелькнула другая: она, эта мысль о спасении, была вероломной, предательской по отношению к двум, оставшимся, прикрывавшим его огнем.

«Да нет, не предал!.. Вернусь с подмогой! — прогонял он обе эти мысли, слившиеся в нем в мгновенное ощущение позора. — Не время об этом! К бетонке!..»

Задыхаясь, отталкиваясь ногами от песка, он стал взбираться наверх, ожидая увидеть гору с надрезом бетонки. Выскочив на последнюю, как ему казалось, прямую, почти наткнулся на вереницу людей, спускавшихся вниз по проселку. Они шли торопливой цепочкой, мягко, волнисто, развевая балахонами. Перетянутые ремнями и патронташами, они были как бы осыпаны медным, колючим блеском. У переднего из-под синей чалмы падали на плечи черные, длинные волосы, на смуглом лице резко чернели усы. Они встретились глазами, и этот передний остановился. Шедший сзади натолкнулся на него, и вся цепочка смешалась и сбилась. Из нее раздался гортанный крик.

Этот крик толкнул Чернова в лицо. Отпрянув, он кинулся в сторону, по хлестнувшим упругим веткам. Бросился вниз, обратно, ударив очередью в пустое небо, испытывая ужас, слыша, как начинает стучать по дороге множество сильных ног, настигая его.

Он бежал не оглядываясь, с хриплым свистом в груди, желая одного — увидеть поскорее «бэтээр», его зеленый осевший короб, чтоб его заметили оставшиеся в нем товарищи, защитили огнем пулемета, приняли обратно под броню. Выскочил к дувалу, увидел «бэтээр», черную, раскисшую грязь, освещенный солнцем мелкий арык. Рядом с ним по дороге, вспарывая ее, ударила очередь, прочертила в пыли жирный, охваченный дымом рубец. И в ответ с неподвижной машины загрохотал пулемет, проводя над его головой черту, отрезая этой свистящей чертой бегущих следом душманов.

Пронесся по воде и по слякоти. Обогнул «бэтээр», прячась за его бортовину. Маханул на броню и упал в круглый люк, скрючившись, задыхаясь и кашляя. Два бледных, вопрошающих лица смотрели на него в полутьме.

— Не прошел!.. Отрезали!.. Не успел!.. Спасибо, что прикрывали!

Двое молчали. Смотрели, как он кашляет и плюется.

— Боекомплект для пулемета кончился, — сказал тихо Яковлев. Вставил автоматное дуло в бойницу.

Сержант и водитель, прильнув к противоположным бортам, редко постреливали сквозь бойницы, мешая душманским гранатометчикам занять позицию. Дважды автоматные пули били в броню, наполняя транспортер гулким, скрежещущим звуком, от которого ломило зубы и давило глаза. Пулеметчик Сретенский, отставив вращающийся стульчак пулемета, ненужного, остывающего, пропустившего сквозь себя весь наличный боекомплект, сидел на пыльном днище, смотрел в круглый открытый люк, в котором проплывало медленное белое облачко, и молился.

Он молил о спасении их, попавших в беду. Обращался за помощью не к боевым, оставшимся на заставе друзьям, которые могли опоздать с подмогой. Не к старшим, умудренным в службе командирам, которые могли его не услышать. Он обращался к тем всевышним силам, которые всю жизнь, от младенчества, были рядом с ним и с которыми он находился в постоянном живом общении. Им поверял свои горести и радости. У них во всяком деле испрашивал совета. В любом затруднении и несчастье у них просил поддержки и помощи. Сейчас случилось очередное несчастье, не горше и не страшнее прочих, и он, по обыкновению веря в скорую и непременную помощь, молил об избавлении. Знал, что оно, по его искренней и страстной молитве, будет ниспослано.

«Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного!» — повторял он многократно самую сильную, простую и любимую «Христову молитву», обращаясь душой, открытым, видящим сердцем к образу Спасителя, окруженному золотой резной рамой иконостаса с точеными виноградинами. Он столько раз стоял перед этой иконой, что и теперь она появилась перед ним в сумрачном «бэтээре», окруженная тихим свечением. Он видел темные зрачки Спасителя, его расчесанные на прямой пробор черные, с проседью волосы, холст полотенца с бледной цветной каймой, на котором оттиснулся Спас. Он не просил Христа ни о чем и многократным повторением молитвы лишь привлекал его внимание к себе, обращал на себя его глаза, зная, что его всевидящее око, обратившись на него, узрит всю полноту его несчастья и откликнется, спасет, найдя для этого одному ему, Спасителю, ведомый способ. Смотрел на открытый люк, на белое облако, повторяя: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий…»

Он вдруг заметил на пыльном днище, на рваном матрасе, маленькую, невзрачную бабочку. Серо-голубой мотылек залетел в железное чрево машины. Обрадовался, восхитился. Наклонился, рассматривая синеватые, слабо дрожащие крыльца, плотное мохнатое тельце,