Третий тост - Александр Андреевич Проханов

себя за грудь, смотрел на раненого. Того оставил бред. Бледный, с расстегнутым воротом, с окровавленным бинтом, Яковлев сидел в дыму. Водил по сторонам большими, полными слез глазами. — Трое сели, втроем и выйдем! — сказал Сретенский, борясь с удушьем.

— Выйдем, только куда? — отозвался Чернов. — На тот свет?!

— Наши-то где? — простонал Яковлев. — Где наши?

— Дым-то им виден небось! — сказал Сретенский. — Хоть на дым бы пришли!

— Придут, да не те! Не дамся! — крутанулся в дыму сержант.

— Мужики, — слабо сказал Яковлев, — не возьмут они нас живыми… Гранаты в ящике!.. Не возьмут!..

Все умолкли. Смотрели на ящик, в котором лежали ручные гранаты. Шипело, хрустело снаружи пламя, съедая резиновый корд. Иногда ветер относил в сторону конус гари и в машине становилось светлее. А потом гарь вновь накрывала «бэтээр» черной попоной, вливалась в люки, и они оказывались в липком, горячем дыму.

— Достань! — приказал тихо Яковлев.

Сержант открыл ящик. Там лежало пять гранат, зеленых, гладких, как незрелые помидоры. Сержант осторожно, словно они были раскалены, достал три гранаты. Держал их в руках.

— Дай мне, — попросил Яковлев.

Сержант передал одну. Яковлев принял здоровой рукой гранату и увидел на ней красную метку. Клякса красного, случайно пролитого лака. Эта красная метка поразила его. Кто-то на заводе пролил лак и отметил гранату для него, Яковлева, чтобы граната, одна из тысяч, проделав долгий путь сюда, в Афганистан, попала именно ему. Чтоб не спутать ее с другой, чтоб именно она попала, ее отметили красной меткой. И он не спутал, принял ее. Ему приготовили ее уже тогда, на заставе, когда выпрашивал у старшины гранаты и тот, перебирая их в ящике, выбрал именно эту, с меткой. Она уже была изготовлена, на нее уже капнули красным, когда Яковлев только уходил в армию, и на проводах танцевали, играл баян, девчата топотали по жухлой, припорошенной инеем траве, и отец, чтобы скрыть внезапные слезы, выпил горькую чарку, — уже тогда граната его, Яковлева, поджидала. И много раньше, когда ходил еще в школу и вечерами в натопленной избе, перед тем как уснуть, вытаскивал с печи, из-за синей занавесочки, кошку, клал себе под одеяло, — граната уже была изготовлена, поджидала его. Терпеливо ждала его возмужания, двигалась навстречу ему. И вот теперь, как было задумано, легла ему в руку, круглая, гладкая, с тонким, светлым кольцом, как раз по ладони. И он сжимал ее как неизбежный, вмененный ему дар, от которого нельзя отказаться.

Опять загудел мегафон.

— Шурави!.. Вставай, выходи!.. Нос рвать будем, яйца резать будем!.. «Бэтээр» кишлак повезем, плевать будем!..

— Давай, мужики, прощаться… — сказал Яковлев. Ухватил зубами кольцо, дернул его. Вытянул шею, держа извлеченное кольцо во рту. Разжал зубы, и кольцо, тонкое, белое, упало на пыльный тюфяк. Грязные, в кровавой коросте пальцы сжимали гранату, и меж пальцев ярко краснела отметина.

Двое других, еще не сознавая, что делают, выдернули кольца. Держали стальные кругляки гранат подальше от себя, поглядывая в люки, сквозь которые валила гарь.

Хлопнул со свистом, прорвался прогоревший второй баллон. Чувствовалось, как «бэтээр» наклоняется, оседает на обода.

— Федюня, ворот мне застегни! — попросил Яковлев, и Сретенский одной рукой, отведя гранату, неловко, торопливо застегнул ему растерзанную рубаху, прикрыв на груди окровавленный бинт.

— Спасибо! — сказал тот.

И, понимая его во всем, решившись вторить ему до конца, Сретенский разгладил на себе форму, расправил рубаху, а потом расстегнул нагрудный карман, извлек серебряный крестик на цепочке и повесил себе на шею.

— По счету «три»… — сказал Яковлев. — Буду считать…

— Погоди! — перебил его Чернов. Стал двигаться, ерзать, дергаться от стены к стене, касаясь железных граней сильными, мускулистыми плечами, словно хотел их раздвинуть, разъять. Нашел на полу напильник и острым концом, соскребая на стенке краску, нацарапал: «Отец, люблю!» Сделав это, отбросил напильник, успокоился, замер.

— Раз!.. — начал считать Яковлев, держа перед лицом гранату, которая вдруг начала исчезать. То ли ее проглатывал дым, то ли приближался обморок. И, боясь потерять ее из виду, впиваясь зрачками в красную метку, он продолжал считать: — Два!..

— Постой! — тонко вскрикнул Сретенский. — Постой минуту! Сейчас наши придут!

И так страстно, так веряще крикнул он, что все они прижались к бойницам, ожидая, что и вправду на проселке за дувалом с ревом могучего двигателя, выбрасывая из дула белое пламя, выскочит «бэтээр». Истребит, разгонит врагов, и можно будет выкинуть из люка гранаты, услышать, как безвредно хлопнут близкие взрывы, осыпая снаружи броню неопасными осколками.

Но «бэтээра» не было, а на поле из кустов вышел осторожный человек. Он был в черной чалме, в темных штанах и рубахе. На плечах у него темнела накидка. И он казался черным на фоне белого сияющего поля. Осторожно шел по стерне.

Следом за ним из зарослей появились другие люди, с оружием, в разноцветных одеждах. Медленно выходили на поле, окружая «бэтээр». Но первый, в черном, шел отдельно, не прямо, а выписывая сложную кривую, петляя, кружа, как птица. И они смотрели на его кружение, на его черный, приближавшийся к ним полет.

— Простите меня, мужики, я во всем виноват… — сказал Яковлев. — Я вас сюда засадил…

Двое других не ответили, а только прижались к нему. Теперь все трое касались друг друга плечами. Соединились в одно. Боялись разрушить эту связь, единение. Сержант обнял рукой Сретенского.

Черный человек подошел так близко, что его заслонило дымом. Он пропал из виду. Но был близко, рядом, у борта.

Зато другие, приблизившись, были ясно видны — их бороды, усы, разноцветные ткани, оружие. Казалось, они смыкали круг, чтобы начать хоровод.

Невидимый в черном поднял ком земли, кинул в «бэтээр». Ком гулко ударился, раскололся. Было слышно, как осыпается по борту сухая земля. Потом они услышали шлепок ладони, схватившейся за скобу. Толчок упершегося в борт чувяка. И когда над ними в люке из дыма возник автоматный ствол, наклонилось смуглое, под черной чалмой лицо, выглядывая их в полумраке, чтобы наполнить транспортер вихрем пуль, Яковлев беззвучно выдохнул: