Третий тост - Александр Андреевич Проханов

БАБУШКИНА ГОРА

Зам по тылу подполковник Пулавин трясся в командирском люке «бэтээра», стараясь соразмерить колыхание своего грузного, усталого тела с толчками, ухабами, звяком железа, мельканием разбитой, продавленной колеи. Голова у него тупо болела. Боль собирала все окрестные звуки и образы, стискивала в тесноте головных сосудов, делала их безымянными и бесцветными, превращала в равномерное страдание.

Одинокий «бэтээр» катил по красной, запекшейся степи, придерживаясь промятой колеи, по которой накануне прошла колесная техника. Ночью движения не было, и механик-водитель чутко, напряженно вглядывался, осторожно спускал машину в промоины, где следы казались стертыми и рассыпанными и мог таиться установленный ночными минерами фугас.

Основные колонны, следуя за машинами разминирования, расползлись день назад по холмам. Встали на «блоки» в предгорьях, охватив по горизонту кольцом скопление глинобитных селений, клетчатые поля и дувалы, взяв под прицел оплот душманских стрелков. Скоро прилетят самолеты, нанесут бомбоштурмовой удар, истребят жилище главаря, подорвут склады боеприпасов, подавят зенитные установки и доты. Следом заработают, загрохочут батареи самоходных гаубиц. Задышит, засвистит реактивная артиллерия, превращая опорный пункт в клубки огня, полыхание взрывов, в черную, дымную занавеску, вяло летящую к солнцу.

До начала удара оставалось немного времени, и Пулавин торопился побывать на речной переправе, проверить работу водозаборного пункта: из батальонов и рот поступали жалобы на нехватку питьевой воды.

«Бэтээр» одиноко катил по волнистой, красноватой степи. На холмах едва различимыми бугорками и метинами темнели врытые в капониры машины. Три солдата прилепились к броне. Гибкие, худые и ловкие, они повторяли колыхание «бэтээра», словно на сильных, мягких пружинах. Пулавин завидовал их упругим, легким телам. Тяжело переносил толчки и ухабы. Череп наполнялся непрерывной туманной болью.

Он устал, и не только за этот многодневный переход по степи. Растянувшаяся колонна, отставание тылов, подтягивание «наливников», водовозок, походных кухонь и бань, неразбериха интендантских, продовольственных служб, нарекания командира, бессонница, ночлеги в неудобном фургоне, поступавшие то и дело сообщения о подрывах, остановки и пробки попавших в засаду колонн. Он устал огромной, долгой, накопившейся в теле, в костях, в каждой клеточке мозга усталостью, перешедшей в тупое равнодушие, в машинальное, привычное делание, без вспышек ума и чувства, с угрюмым стоицизмом, когда тянулись недели и месяцы и войска мерно сжигали в моторах топливо, съедали муку и консервы, изнашивали обмундирование и обувь. И это движение было бесконечным, не имевшим завершения. Напоминало плутание в лабиринте загадочной, заманившей их в свои пределы страны.

Над степью, за всеми холмами и складками, над тонкими серебристыми росчерками, возвышалась гора. Громадная, одинокая, выдавленная из степи непомерной подземной силой, она возносилась голыми гранитными кручами, оторванная от каменных отдаленных хребтов. Пулавин смотрел на ее розовый, голубой туман, на разноцветные тени вершины. Гора казалась перламутровой, окруженной легчайшим сиянием, особой окутавшей ее атмосферой. Глядя на эту гору, он старался отвлечься от близкой, грозившей взрывом дороги, от колючего, в зазубринах и потеках железа. Стремился к ней, в высоту, надеясь выскользнуть, освободиться от головной непрерывной боли. И в этом стремлении вдруг испытал нежданное, наподобие испуга, чувство. Воспоминание, невозможное и ненужное здесь, на военной дороге. Воспоминание о бабушке.

Сидит в своем белом креслице, маленькая, сухонькая, притихшая. Светятся ее белые волосы, недвижные руки, милое, родное лицо. Светится коврик у нее за спиной. Большое зеркало в темной ореховой раме. Вся их комната наполнена тихим свечением, исходящим от бабушки. Век ее прожит. Все ее мысли и силы, вся ее плоть улетучились, готовы навсегда исчезнуть. Осталось одно последнее свечение, последняя любовь к нему, внуку. «Коленька, мальчик мой милый!» — скажет вдруг, охватит его долгим, обожающим взглядом. И снова умолкнет на долгие часы, погрузившись в свою дремоту и немощь, окруженная полетом разноцветных пылинок.

С тех пор, с тех давно исчезнувших дней, Пулавин менял города и веси, кочуя по гарнизонам. Огрубел, постарел, износился в непочатых трудах. Очерствел душой, наглядевшись на людские неправды. Превратился в угрюмого, обрюзгшего, с тусклым лицом офицера, ничем, ни единой чертой, ни единым чувством, не напоминал того хрупкого мальчика с нежной, прозрачной кожей, с голубоватой жилкой на шее, что смотрел неотрывно на дремлющую бабушку, чувствуя, как поминутно истекает из нее жизнь, превращается в бесшумное кружение пылинок. Страшился, что она исчезнет, умолял, чтобы она пожила, оставалась сидеть в белом креслице. Чтоб белела ее голова на фоне коврика с маками. И она, почувствовав его взгляд и мольбу, открыла глаза: «Коленька, мальчик мой милый!»

Теперь, глядя на перламутровую далекую гору, Пулавин странно подумал: бабушка там, на горе. Там поселилась ее душа. Оттуда, из розово-синих теней, смотрит, наблюдает за ним.

Трясся в железном люке, мучаясь от боли в затылке. Смотрел на далекую гору. Там бабушка, там ее жизнь и приют.

Они подъехали к переправе. Плоское, белесое русло заросло тростниками, ветвилось протоками с голубоватой бегущей водой. К берегу по осенним, слабо зеленеющим склонам спускался кишлак. Лепные дувалы, плосковерхие скотные дворы и дома, без дыма, без человеческого голоса, покинутые обитателями. У воды паслись коровы, беспризорные, брошенные. Забредали в тростники, колыхали метелки. Темнели в зарослях их спины и рогатые головы.

У переправы разметалась установка по очистке воды — зеленый фургон с фильтрующим устройством. Работал насос. Резиновые, наполненные водой бурдюки были похожи на круглые, с приподнятыми берегами пруды. К этим резиновым, отягченным водой источникам станут подкатывать водовозки, перекачивать в цистерны очищенную, дезинфицированную, пригодную для питья воду.

«Бэтээр» остановился на берегу, рядом с вырытым окопчиком, из которого выглядывали лица минометчиков, прикрывавших переправу. Сержант, сидевший за спиной у Пулавина, бритоголовый, без каски, в брезентовой куртке, называемой здесь «мапуту», звякнул сошками ручного пулемета:

— Шашлык-то ходит-бродит без привязи! Дистанция — восемьсот, под обрез! Две короткие — и жарево! А то от сухпая кишки приросли к позвоночнику! — Его зыркающие глаза смотрели на коров, быстрый язык облизнул запекшиеся губы, грязный, в цыпках кулак легонько подбросил ствол пулемета.

— Шашлык могу делать! Тандыр-кебаб могу делать! Товарищ подполковник скажет — могу хороший шашлык делать! — Маленький, верткий таджик жадно смотрел на коров, ухмыляясь, примериваясь, предвкушая, как станут крутиться над огнем пузырящиеся куски