Третий тост - Александр Андреевич Проханов

прибавил скорость. Человек в чалме и накидке дернулся, засеменил. Мелко, сбиваясь, побежал, охваченный облачком пыли. Серый балахон его запузырился. Долгоносая, усатая голова откинулась, и на ней краснела кровь, блестели, вращались глаза. Он бежал за кормой, соединенный с ней натянутым тросом.

«Ну их к черту!» — не желал глядеть и все же глядел Пулавин, испытывая слабость, отупение, равнодушие и оскудение чувств. Ничто не противилось в нем зрелищу человека на тросе. Он хотел от него отмахнуться, почти торопил конец. Скорей бы уж кончилось это игрище. Эти веселящиеся на броне солдаты утолили бы ненадолго свою ненависть. Она, эта ненависть, была все той же тоской, стремлением домой, памятью об убитых товарищах, отместкой за операционные столы, формалиновое зловоние моргов, возмездие за вечный страх, когда кустик и камень вдруг превращались в смуглое лицо моджахеда, в поднятый ствол.

«Не хочу, не мое!..» — думал Пулавин, глядя на бегущего «духа».

— А ну давай, прибавляй потихоньку!.. Посмотрим, как он стометровку бегает!.. — приказал сержант.

Транспортер заурчал, прибавил газ. Трос натянулся, масляно заблестел, утягивая за собой вытянутые, обмотанные кабелем руки. Человек в чалме споткнулся, едва не упал, побежал, быстро, часто подскакивая, поднимал колени в шароварах, увлекаемый мощным движением «бэтээра». Пыль поднялась серым облаком, смешалась с бензиновым дымом, и в этом облаке на блестящей стальной струне мотался и скакал человек, билась на ветру его накидка, белая чалма над запрокинутым долгоносым лицом. Виднелись выпученные глаза, блестел под черными усами оскал.

Пулавин заметил, как соскочила с его ног сначала одна, потом другая калоша. Остались лежать на дороге, краснея подкладками.

— А ну, еще шибче!.. Давай, сука, побегай!.. — хохотал сержант, и двое других — таджик и солдат в панаме — тоже смеялись, постукивая по броне ладонями, наслаждаясь забавой.

«Бэтээр» рванул, с ровным воем пошел. Трос вовлек пленного в бешеную скачку. Он мчался за машиной длинными, что есть мочи, скачками, дергался, спотыкался, заслоняемый пылью. Рот его был открыт. Сквозь натянутый стальной трос чувствовалось свистящее, горячее, готовое разорваться дыхание, грохот взбухшего сердца, натянутые, вывернутые в плечах мышцы. Его муки, последнее, на секунды растянутое сопротивление, после которого он рухнет, повиснет на тросе и его поволокут, потянут, оббивая об ухабы и рытвины, сдирая с него одежду, кожу, живую плоть.

И, чувствуя приближение конца, торопя его, желая, чтобы скорее все завершилось, чтобы можно было об этом забыть, как о многом случавшемся на этой войне, Пулавин отвернулся и сквозь пыль и дымную копоть, в которых погибал человек, вдруг увидел гору, перламутровую и парящую. Бабушка смотрела с горы на него, на эту дорогу, на грязный, исцарапанный «бэтээр», на босого мчащегося человека, на всех них, вовлеченных в жуткое действо.

Пробуждаясь, просыпаясь, исполняясь ужасом, обретая вдруг острое, наподобие раны, прозрение, он крикнул в люк:

— Стой!..

Водитель удивленно на него оглянулся.

— Стой, тебе говорю!.. Глуши!.. — ткнул он в плечо водителя.

И тот тормознул, заглушил мотор. «Бэтээр» встал. Человек набежал, ударился о корму, упал на нее, запутался в тросе. Хрипел, свистел легкими, водил плечами и грудью. Его выпученные глаза были полны липкой жижи, изо рта текла красная пена, мокрое лицо и усы были покрыты пылью.

— Вы что, товарищ подполковник!.. — возмутился сержант.

— Кончай!.. Озверели!..

— Мы, что ли, звери?! — яростно, чувствуя, что у него хотят отобрать добычу, возмущался сержант. Не боялся этого тыловика-подполковника, навидавшись их вдосталь, толстых, сытых, засевших в гарнизонах, редко вылезавших из своих теплых офицерских модулей, всю службу на сладкой еде и питье, в обнимку с гарнизонными женщинами. Когда ему, сержанту, поручали сопровождать их в дороге, они, тыловики, бездумно рисковали его жизнью, не замечали его, совершали глупость за глупостью. — Мы, что ли, звери?! Он же нас этой «итальянкой» взорвать хотел!.. Вы бы сейчас без ног здесь лежали, товарищ подполковник!

— Молчать!.. — оборвал его Пулавин. — Прикуси язык!.. Ты, солдат… — обратился он к таджику, — иди за мной!..

Пулавин тяжело спустился с брони, подошел к хрипевшему у кормы человеку.

— Спроси его — кто он, откуда. — Пулавин рассматривал босые, запыленные ноги, оставившие на дороге отпечатки пяток и пальцев, на скрюченные, посиневшие, перетянутые кабелем кисти рук, на липкую из пыли и крови кашу, облепившую губы. — Кто таков и откуда?

Таджик, маленький, шустрый, выполняя приказ, желая угодить офицеру, перевел вопрос. Пленный молчал, опираясь плечом на скос «бэтээра». Казалось, не слышал вопроса. Все в нем клокотало, сипело, хлюпало, будто внутренности, сердце и легкие уже оторвались и висели на разорванных, кровоточащих пленках.

Пулавин ждал, когда пленный отдышится, обретет способность понимать и слышать.

— Спроси его, откуда он. Как зовут? — повторил Пулавин вопрос.

Таджик перевел. Солдаты с брони, водитель, вылезший наверх пулеметчик угрюмо, враждебно смотрели, не понимая, чего добивается этот старший офицер, поднявший их чуть свет, заставивший колесить по заминированной, наполненной засадами степи и теперь мешающий им уничтожить врага. Чего он хочет?

Пленный молчал. Но было видно, что он приходит в себя. Дышал ровнее. Поднял связанные, притороченные к тросу кулаки, отер ими губы. Озирался затравленно — на солдат, на таджика, на Пулавина, на окрестную степь, в которой не было ему укрытия и помощи. И Пулавин уже не знал, о чем говорить и спрашивать, что делать с этим минером, захваченным в зоне военных действий, едва не погубившим их «бэтээр».

Гора туманно сияла в просторном небе, смотрела на них, стоящих.

— Переведи ему, — сказал Пулавин. — Если он будет говорить, если ответит, что спрашивают, я его развяжу. Даю ему слово…

Таджик перевел, весело поблескивая глазами. Пленный поднял на Пулавина влажные выпуклые белки, что-то хрипло сказал.

— Спрашивает, что хочет узнать командор.

— Спроси, как его имя. Откуда он? — настаивал Пулавин, сам не зная, зачем ему имя человека, который через минуту исчезнет. Зачем ему имя, которое он, Пулавин, забудет?

— Говорит, зовут Рахим, из Гундарака, рабочий дороги.

— Что значит «рабочий дороги»? — недовольно переспросил Пулавин. — Мины, что ли, на дороге подкладывает?