Третий тост - Александр Андреевич Проханов

его военную профессию, то второе отталкивало, действовало сокрушительно, лишало сил. Разрушало в нем идеал офицера, которому он, сын и внук офицеров, старался служить. И он ненавидел все, что губило этот идеал. Пугался этих гибельных проявлений больше, чем фугасов, реактивных снарядов и крупнокалиберных пулеметов. Как мог, боролся с этой проказой в себе самом и во вверенных его попечению людях.

Сейчас он сидел на круглой башне боевой машины пехоты, держась за пушку. Из круглого люка торчал танковый шлем водителя. Из решетки инжектора вырывалась жаркая, в искрах гарь. Машина рокотала, колыхалась в предгорьях, мягко взлетая на белесые холмы. Пересекала с хрустом сухие каменистые русла.

— Второй, я — «Гранит»! Ответьте!.. — вызывал капитан по рации.

В течение дня его рота выходила на «блоки», занимала позиции на высотах вдоль длинной низины с речными протоками, зарослями камышей и кустов. Вдоль реки тянулся длинный ряд кишлаков, распадался, сливался, образуя сложное глинобитное, золотящееся вдалеке поселение. В нем собрал свои силы упрямый и смелый воитель мулла Насим. Не искал примирения, воевал на дорогах, жег колонны машин, взрывал опоры электрических линий, грозил нападением на электростанцию, питавшую провинции Кандагар и Гельменд. Теперь же был окружен войсками в родном кишлаке, и ему предстояло выдержать удар самолетов, огневой налет артиллерии.

Вчера рота Макарова выдвинулась из батальонной колонны. Форсировала реку — множество мелких, с синей водой протоков, забурливших, закипевших под гусеницами. Пристроилась к боевой машине разминирования — тяжелому танку с тралом. И грузный, с вторым, приваренным днищем, тихоход разводил боевые машины по «блокам», утюжил катками склоны, оставляя по одной «бээмпэ» на господствующих высотах. И вся тревога, вся неусыпная забота ротного были в том, чтобы не напоролись машины на мины, не подставились под прямой удар притаившихся гранатометчиков, а личный состав, утомленный переходом, изнурительным маршем, добравшись наконец до позиции, сбросив бронежилеты и каски, не попал под истребляющую пулеметную очередь. Макаров дотемна объезжал свои взводы, торопил устройство укрытий, рассылал по эфиру на дальние фланги свои приказания и советы.

Под утро, в сумерках, в слоистом тумане, поднимавшемся от реки, в расположении третьего взвода прошла группа душманских стрелков. Словно тени в невесомом тумане, проскользнули у подножия холмов. Наблюдатель, растерявшись, не веря глазам, смотрел, как скрываются, превращаются в пар их накидки, шаровары, тусклое свечение оружия. Дал запоздалую очередь. На треск автомата откликнулся пулемет «бээмпэ», посылая в туман красные, длинные вспышки. Заработали машины на соседних холмах, наполняя туманную пойму перекрестьем трасс. На восходе солнца посланная вниз разведка обнаружила следы прошедшей душманской группы, влипшую в грязь, оставленную в беге калошу. Черная, глянцевитая, с загнутым носом, выстланная сафьяновой красной подкладкой, она красовалась на броне «бээмпэ», пока Макаров по рации докладывал о происшедшем комбату, получая от него утреннюю порцию нареканий.

Теперь он двигался на своей командирской машине, объезжая «блоки», и солнце выпаривало туман из низины. Блестела река. Вдали, окруженное дымкой, светилось селение — ожидало удара и боя.

Он посетил четвертый и третий взводы, устраняя мелкие огрехи в позиции. Разговаривал с командирами и солдатами и в этих кратких беседах убеждался, что взводы здоровы, действуют, сочетаются с соседними в единый, распростертый по холмам боевой механизм. Держат своими моторами, пулеметами, пушками вверенный участок борьбы — эти белесые холмистые складки, серебряные, затуманенные протоки, глинобитные стены и кровли.

Сейчас он приближался к расположению второго взвода, не отвечавшего на позывные. Еще издали, наблюдая темную метину на вершине, черный бугорок «бээмпэ», и крохотные, как горошины, фигурки солдат, рассыпанные по склону, он испытал раздражение и протест. Взвод был самый трудный. Досаждал нарушениями, неисправностями и поломкой техники. В нем, в этом взводе, за последний год было больше всего раненых, «трехсотых», и «ноль двадцать первых» — убитых.

«Раззява!.. Никого не оставил на связи!..» — клял он взводного.

Подъезжая к «блоку», Макаров с брони видел яркие мелкие вспышки, будто вокруг позиции раскололи и разбросали осколки зеркала. Так блестели пустые консервные банки. Солдаты, бродившие по горе, увидев командирскую «бээмпэ», кинулись к «блоку». Макаров, обгоняя солдата с непокрытой головой, без ремня, в пузырящейся рубахе, успел разглядеть его испуганный, виноватый взгляд. Соскочил с брони, пропустив над собой пыль и гарь умолкшего двигателя.

На вершине, в мелком капонире, стояла боевая машина пехоты пушкой в долину. У подножия ломаным многоугольником прилепился малый кишлак, предместье того, большого, ожидавшего огневого удара. Маленький хутор из нескольких глинобитных домов, глиняных изгородей, обрамлявших зеленые нивы, и розовые, клубящиеся виноградники. Хутор был пуст, как оставленное птичье гнездо. Машина с растворенными десантными люками, напротив, была обитаемой, угнездилась на вершине горы.

У кормы валялись и сушились на солнце матрас и лоскутное одеяло, бушлаты и тельники. Были разбросаны бронежилеты и каски. Кинуты кирка и лопаты, невымытые, с остатками еды котелки. В земляной лунке горела банка с соляркой. Солдат на корточках что-то разогревал, готовил. Вид этого неопрятного, наспех построенного и незавершенного лагеря вызвал у ротного раздражение, близкое к гневу.

Навстречу ему выскочил из-за машины сержант-узбек. Заталкивал под ремень рубаху. Быстро, испуганно, хитро зыркал по сторонам. Пытался понять, что уже обнаружено командиром, а что он еще не заметил и от чего его можно отвлечь.

— Товарищ капитан, в расположении второй взвод обстановка нормальный!.. Личный состав занят оборудований позиций!.. — докладывал сержант, стараясь вставить ногу в расшнурованный, косо поставленный ботинок.

— Почему нет наблюдателя?! — гаркнул на него Макаров, отметая его лукавство. — Где командир взвода?!

— Спит!.. Отдыхает!..

— Разбудить!

Сержант гибко нырнул в десантное отделение. Солдаты собирались к машине, и один из них, видимо наблюдатель, «сека», нахлобучивал каску, напяливал бронежилет, вешал себе на грудь бинокль.

Из машины, просыпаясь на ходу, приглаживая лохматую голову, вылез взводный. Лейтенант Кунин, высокий, плотный, с круглым усатым лицом, был похож на кота. Быстрые, сужающиеся, вспыхивающие зрачки. Плавные, вкрадчивые перед броском движения. Он смотрел на ротного, мгновенно схватывая, постигая его раздражение, свои провинности, готовый к любому ответу. К мнимому смирению, или к тупой покорности, или к дерзкому несогласию — что окажется полезней и действенней в предстоящем разговоре с ротным.

— Товарищ капитан, в расположении второго взвода… — начал Кунин, нагло и весело взглядывая на Макарова, выбрав