Третий тост - Александр Андреевич Проханов

больницы и может сама помереть. И нельзя ли отпустить его хоть ненадолго, на недельку, домой, чтоб на него глянуть, и ей тогда легче станет, и она разом выздоровеет. А то ей все снятся сны про сыночка, что он белый-белый, и вокруг тазы с вареньем кипят и дымятся, и она от этих снов просыпается и плачет. Хоть бы глазком одним на Андрюшеньку посмотреть, а если нельзя, пусть командир не шлет его в самое смертельное место, а попридержит около себя, потому что Андрюшенька всегда был тихий, около дома держался, не то что соседские. Очень помогал по хозяйству. И ему, Андрюше, чем в бой слать, лучше велеть построить, вскопать, он умеет, и, если у них есть огороды, дать ему на грядках работать — очень у него рука легкая, лук, картошка, морковка быстро растут. И пусть они все, и солдаты, и командиры, оберегутся и скорее живы-здоровы домой приезжают, чтобы порадовать матерей. «Спасибо вам за все, мать солдата Андрея Моршалина Елена Моршалина».

Теперь капитан вспомнил это письмо, глядя на солдата, стараясь представить лицо его матери, бледное, болезненное, некрасивое, но с такими же, как у сына, нежными голубыми глазами.

— Как мать себя чувствует? Вышла из больницы? — спросил он Моршалина. И тот улыбнулся, благодарно, влажно заморгал, словно капитан угадал его мысли.

— Вышла. Получше ей, — доверчиво ответил солдат. Чуть шагнул навстречу, словно капитан стал на мгновение не командиром ему, а близким знакомым, знающим его деревенские новости.

— А отец? С ним все нормально?

— А мы без отца живем. Вдвоем только.

Лицо Моршалина было исхудалым, бледным, в копоти и пыли. На этом лице доверчиво и наивно голубели глаза, держалась слабая, добрая улыбка. Макаров испытал к нему теплоту, благодарность, сам не зная за что. Коснулся худого, с грубой заплаткой локтя.

Второй солдат, к которому подошел капитан, был наблюдателем. Уже затянутый в бронежилет, с напяленной каской, старательно наводил окуляры на близкий кишлак. Макаров усмехнулся этой солдатской показухе, имевшей цель выгородить своего командира.

И этот солдат, по фамилии Степанчук, был знаком капитану. Недавно в солдатском клубе, в пустом, мрачноватом пространстве с рядами ободранных кресел, с провисшими кумачовыми лозунгами, Макаров услышал за стеной рояль. Осторожно прошел. В сумерках стоял белый, будто из слоновой кости, рояль. За ним сидел Степанчук. Не знал, что за ним наблюдают, играл какую-то мягкую, сладостно-печальную мелодию. Крышка была открыта — двигались, ударяли по струнам деревянные молоточки. Лицо солдата в сумерках слабо светилось. Капитан изумился этому белому, дорогому, неправдоподобному роялю, бог знает как оказавшемуся в афганской степи. Этому солдату, которого не отличал раньше от других, затянутых в военную форму, ныряющих в десантные отделения, роющих окопы, марширующих на пыльном плацу. Его лицо было сейчас красиво, неповторимо, исполнено чувством, не связанным с этой землей и войной. Макаров боялся спугнуть солдата, помешать его музыке. Смотрел на белый рояль, на слабое свечение лица…

Теперь он дождался, когда наблюдатель опустит бинокль. Спросил:

— Ну что углядел, Степанчук?

— Все спокойно, товарищ капитан, — ответил солдат. — Людей не видно. Куры во дворах ходят, а люди ушли.

— Наблюдай внимательней и не высовывайся! Они ведь тоже за тобой наблюдают. Неизвестно, откуда берутся и куда прячутся. Может, в арыки, может, в кяризы, может, в строения. Одно слово — «духи»!

— Все хочу понять их строения, — сказал Степанчук. — Со стороны наблюдаю, а внутри побывать не пришлось. Интересно, как у них жилища устроены, комнаты, переходы? Как дворы, как проулки? Как мечети, как крепости? Очень интересные у них строения!

— А ты что же, строителем хочешь стать?

— Архитектором. В архитектурный поступал и срезался. Опять поступать буду. — Солдат коснулся кармана брюк, из которого торчал свернутый в трубочку дешевый альбомчик.

Макарову захотелось узнать, что в этом альбоме. Но он, как и тогда, в клубе, испытал неловкость, почти робость. Этот солдат, умный, красивый, знал нечто такое, о чем он, капитан, лишь слабо догадывался.

Солдаты, отданные ему, офицеру, для жестокого, кровавого дела, были связаны с ним лишь на время. Использовались им для военных ударов, засад, молниеносных рейдов. Отвоевав, они расстанутся с ним, выскользнут из-под его воли и власти, вернутся в городки и деревеньки. И он, офицер, посылая их в смертный бой, делал все, чтобы они избежали смерти.

На этой длинной, казавшейся уже ненужной войне он понял, какое богатство, какая драгоценность — эти молодые солдаты. Их храбрость, невзыскательность, добродушие, наивная вера… Любая потеря, любая рана и смерть вызывали в нем муку, чувство вины. Желание остановить эту бойню и неумение сделать это…

Он отошел от солдата, вернулся к лейтенанту. Успел ухватить слухом его негромкий и злой окрик, обращенный к сержанту:

— Каримов, убери ты их к чертовой матери! — Сержант нырнул в машину, запихивая, заталкивая пестрый матерчатый куль.

— Вы, лейтенант, займитесь оборудованием позиции! — Макаров уже справился с раздражением, говорил сухим, скрипучим голосом. — На обратном пути заеду, проверю! Если вам не жалко своей собственной жизни, это — ваше дело. Но у вас в подчинении люди. У них матери и отцы. Они ждут их обратно живыми. Если вам суждено вернуться с этой войны, если вас в конце концов не отчислят из вооруженных сил и вы станете старшим офицером, это будет уроком для армии, станет причиной какой-нибудь крупной беды. Мне надоело читать вам мораль, и я напишу на вас рапорт. — Макаров посмотрел на близкое, насмешливое, презирающее его лицо. — Вы поняли меня, лейтенант?

— Так точно! — ответил взводный, и его кошачьи усы шевельнула невидимая улыбка.

Макаров пошел к своей командирской машине. И пока «бээмпэ» съезжала с горы, раздирала гусеницами склон, он все чувствовал на себе насмешливо-злой взгляд лейтенанта.

Он объехал «блоки» и, добравшись до командного пункта батальона, доложил комбату обстановку. Комбат задержал его на КП. Макаров прислонился к брустверу, из-под пятнистой маскировочной сетки стал смотреть на далекое притихшее селение. Тревога и мука не покидали его. В мире, его окружавшем, в прозрачном, солнечном воздухе надвигалось что-то неумолимое, грозное, чему он не мог помешать.