Третий тост - Александр Андреевич Проханов

Макаров смотрел на азиатский кишлак, и его скорое, неизбежное истребление казалось ему бессмысленным, как и весь остаток идущей к завершению войны. Но на этой войне, несмотря на ее бессмыслицу и близкий конец, продолжали гибнуть люди, взрываться машины, разрушаться и гореть кишлаки. И это чувство бессмыслицы и своего в ней участия причиняло капитану страдание, наполняло душу и разум ровной, неисчезающей болью.

Он знал, что скоро его рота встанет на «блоки» вдоль дороги, проходящей сквозь «зеленую зону», и по этой дороге последним маршем пойдут войска, развернув пушки назад, ведя последний, арьергардный бой, и он со своей ротой будет прикрывать отход, стрелять по «зеленке», не давая подняться душманским гранатометчикам, поражая позиции «безоткаток», пусковые установки «эрэсов». И когда пройдет последний фургон, скроется на бетонке замыкание, он станет снимать свои «блоки» и, отстреливаясь, теряя машины, беря на буксир подорванные и подбитые «бээмпэ», станет уходить вслед основным колоннам. И будет долгий марш по пустыням, горам, сквозь разрушенную, стреляющую страну, кипящая в радиаторах вода, глохнущие перегретые двигатели, солнечные удары у испекшихся на броне пехотинцев. Пройдут Шиндант и Герат, минуют Тарагунди и коснутся, как избавления, как чуда, родной земли. И там, на Родине, в Кушке, ему мерещился длинный, поставленный прямо посреди степи стол, с арбузами, виноградом, кувшинами холодной воды, и солдаты, окружив этот стол, станут пить, вкушать влагу и сладость Родины, остужая свои души, и женщины будут плакать, целовать обгорелые сыновьи лица.

Так представлял себе Макаров свое возвращение на Родину, глядя на притихшее серебристое селение, надеясь, что его минует удар артиллерии. Воитель мулла Насим успел уйти, увел с собой жителей, скот, оставил пустые жилища. И они, эти стеклянно-прозрачные дома и мечети, избегут удара.

Он думал также о группе душманских разведчиков, проскользнувшей в расположение его роты. Вспомнил резиновую, с алой подкладкой калошу, стоящую на корме «бээмпэ». И ему было тревожно за оставленных людей, особенно за взвод лейтенанта Кунина, чьи позиции были скверно оборудованы. И хотелось поскорее вернуться в роту, проверить, как лейтенант выполнил его приказание.

Кунин проник в калитку и оказался во дворе, чисто выметенном, окруженном высокими стенами.

— Каримов, наверх! Прикрой! — приказал он узбеку, кивнув на плоскую крышу сарая.

Сержант цепким, обезьяньим броском взметнулся наверх, глядя вниз преданными глазами.

— Я в дом! — сказал лейтенант. — А ты чуть что, стреляй!

Земляной двор, плотно утоптанный, от калитки к порогу дома был выложен розоватыми плитками. Порог начинался под узорным резным навесом с точеными, разукрашенными колонками. Кунин осторожно, держа палец на спуске, прошел под навес и с яркого солнца погрузился в сумрачно-прохладные сени, в длинную прихожую, где у стен тянулись лежаки, покрытые полосатыми половиками, в нише стояла керосиновая лампа с высоким стеклом, а в узкие оконца сочились, перекрещивались зеленоватые снопы света.

Он миновал прихожую, втягивая ноздрями дух жилья, остывшего, но еще полного человеческих запахов — дыма, тканей, пищи, вялых плодов. Над легкими створками дверей на белой известке была нарисована мечеть с полумесяцем. Отворил эти створки, вошел в комнату.

Комната, по всей видимости, принадлежала хозяину. На низком столике с резными, инкрустированными ножками стояли медное блюдо, глиняный кувшин, лежали мусульманские четки с кисточкой, обмотанной золотистой ниткой. Вокруг столика сгрудилось несколько табуреток на коротких точеных ножках, а в углу, на плотной шерстяной кошме, пестрели нарядные полосатые подушки, свернутые рулоном одеяла. На кошме цветной шерстью были выведены цветы и узоры.

Стены были пустые, выбеленные голубоватой известкой. На одной висела картина — горлинка, окруженная арабской вязью, а на другой — кривая сабля.

Сабля заинтересовала Кунина. Он снял ее с гвоздя и сильно, косо хлестнул воздух. Услышал легкий свист рассеченного надвое пространства. Отложил саблю и подошел к узорному шкафчику.

Вид чужого жилища волновал его. Не только обилием неохраняемых, доступных предметов, которыми он собирался завладеть, но и духом и укладом неведомой жизни, над которой он был теперь властелин и которая касалась его своим неслышным дуновением, бледными цветками кошмы, голубицей на мусульманской картине. Робко умоляла пощадить, а он, в своем господстве и власти, был волен творить, что желал.

Он отворил шкафчик и увидел часы на браслете, японские «сейко» с дергающейся секундной стрелкой. Ворох каких-то бумаг, фотографий, перетянутых ленточкой. И сверху аккуратную пачку денег — сотенные афгани, схваченные резинкой. Он обрадовался, сунул часы и деньги в карман, оставив шкаф незакрытым.

Соседняя комната, украшенная тканями, занавесками, была женской. Полы были выстланы коврами. На них лежали стеганые тюфяки и одеяла. Двумя горками, уменьшаясь кверху, возвышались подушки. Со стен на деревянных распялках свисали платья. Стоял горбатый сундук, расписанный линялыми птицами, цветами, деревьями, — точно так же расписываются «борбухайки». На коврах стояли пиалки, фарфоровый чайник. Над сундуком висела фотография — молодые мужчина и женщина, оба красивые, долголицые, строго смотрели на Кунина немигающими расширенными миндалевидными глазами.

Он сразу подошел к сундуку и открыл его. Отложив автомат, стал выхватывать ворохи шелковых платков, ленты, накидки, прозрачный тюль. И на дне, словно знал заранее, обнаружил малую шкатулку, а в ней — несколько золотых цепочек, колечко с камушком, сережки в виде золотых пластин с красными и зелеными зернами. Стоял посреди женской светелки, держа на грязной, закопченной ладони драгоценности, и его выпуклые, кошачьи глаза счастливо вздрагивали.

— Ну что смотришь, краля?! Осуждаешь? А ты прости! — сказал он женщине на фотографии, засовывая драгоценности в карман. — Ну а что ты, «дух», вылупился? Сейчас по глазам! — пригрозил он беззлобно мужчине. Отвернулся от их темных, немигающих зрачков.

Разбросанные шали, платки источали чуть слышные ароматы пряностей, благовоний. Он поднял платок с продернутой серебристой нитью, прижал к лицу. Тонкие, хранящиеся в материи запахи возбудили его. Он был на женской половине, среди женских вещей. Здесь присутствовала женщина. Ее платья висели на распялках. Ее лицо и волосы касались подушек. Ее тело лежало, вытягивалось на пестрых одеялах.

Кунин подошел к лежаку. Опустился на шелковое стеганое одеяло. Лег. Подбил под голову несколько пышных подушек. Вдыхал, касался губами тонких наволочек. Возбуждался, комкал, мял одеяло, ворочался на нем в своих грязных ботинках,