Третий тост - Александр Андреевич Проханов

Он придушил курицу, дождавшись прекращения судороги. Кинул ее на солому. Снова схватил деревяшку.

Другие куры испуганно кудахтали, забившись в дальние углы сарая. Он медленно к ним приближался, держа наготове палку. Зорко выцеливал, приговаривая:

— Цыпа, цыпа, хороший!..

Снова пустил свой «метательный аппарат». Попал, перебивая курице лапы, и та с криком, взмахивая крыльями, заколотилась на соломе, вздымая сор, перья, комья куриного помета. Каримов накрыл ее своим телом, придавил, чувствуя живой, бьющийся ком, сдавленный клекот. Бил деревяшкой по голове, по красному гребню, по моргающему глазу. С треском расплющивал кости, превращая куриную голову в хлюпающую мякоть.

— Хороший, красивый!.. — тяжело дышал он, откидывая убитую птицу.

В петуха он кидал несколько раз и все промахивался. Бросался навстречу летящей, отчаянно хлещущей крыльями птице, задевая руками жесткие перья. Петух обдавал его ветром, клекотом, пламенем гребня, и Каримов, задыхаясь, бросался навстречу птице, и они носились по сараю, оббиваясь о слеги, углы, поднимая пыль, прах, солому.

Колотушка наконец угодила в петуха, оглушила, и Каримов вцепился в сильную птичью плоть, стал бить ее кулаками, получая в ответ удары когтей и клюва. Раздирал, размолачивал добычу, пока петух не утих. Лежал, раскинув крылья, вздрагивал, поджимал ноги, поднимал и снова ронял красный гребень.

— Сука крылатый!.. — сказал Каримов, слизывая с руки кровь, разглядывая рану, нанесенную петухом. Наступил ногой на птичью голову.

Он носился по сараю, добивая остальных птиц. Ушибался о стены, о торчащие, вмурованные в глину слеги. Путался в обрывках веревок, падал в навоз и солому. Все куры в сарае были им перебиты. Другие, оставшиеся снаружи, вопили, надрывались, кудахтали.

— Суки крылатые!.. — ухмылялся он, переводя дыхание.

Нашел в сарае короткое деревянное коромыслице с ремнями на концах. Прицепил к ним убитых кур. Положил на плечо и вышел на солнце. Лейтенанта все еще не было. Автомат чернел, прислоненный к глинобитной стене. Коромысло оттягивало плечо. Птицы, растопырив крылья, свесив головы, качались на ремнях. Петух время от времени вздрагивал последней, уже после смерти, судорогой.

Рядовой Моршалин занял пост на окраине хутора, у высокой глинобитной ограды, среди сухих красноватых былинок. Просматривал сквозь них окрестные пустые поля. Ближняя, у самого хутора, нива была черно-коричневая, в остатках хлопковых колючих стеблей. Часть из них была собрана в косматые груды, предназначалась для топки. Другие ломано и коряво торчали из сухой земли. На них в лучах солнца струились тончайшие паутинки. Чуть дальше зеленело свежо и сочно хлебное поле, и оттуда, из кустистых, политых росою злаков, долетали разноцветные, влажные вспышки — светились водяные бусины.

По краю хлопковой нивы проходил кяриз — пепельно-желтые сыпучие груды, похожие на муравейники. Приближались к хутору, удалялись в степь, к предгорьям, где начиналось их подземное, собиравшее воду русло.

Из хутора выбегала тропка, петляла среди полей. Повторяя ее изгибы, ветвился арык. По одному его рукаву бежала, искрилась вода. Другой оставался сухим, был отделен от воды малой запрудой. Среди поля стояло одинокое безлистое дерево. В его пустой серебристой кроне туманилось далекое, в солнечной дымке селение, ожидавшее удара и боя.

Моршалин, оставшись один, поначалу тревожно осматривался, стараясь найти вокруг признаки опасности, понять, откуда мог появиться противник. Но примет опасности не обнаруживалось, все было на виду. Постепенно чувство тревоги исчезло. Он опустился у дувала на землю, скрывшись в былинках. Солнце слабо пригревало спину. Струились невесомые волнистые паутинки. Капли росы посылали драгоценные лучики. И он смотрел сквозь безлистое дерево на дальний кишлак, радуясь своему одиночеству, дорожа редкими минутами тишины и покоя, в стороне от людей и машин, от криков, команд, от чужого хотения и воли.

Кончался год его афганской службы, и главная мука была позади.

В первые недели его пугали и мучили чужая земля и природа. Он страдал душой, окруженный угрюмыми кручами, выжженными степями, ядовитыми суховеями, рыжими удушающими смерчами. Даже красота этих вечерних, вознесенных в небо вершин, поминутно менявших свой цвет, даже белый, нестерпимый блеск ночных звезд страшили его. И он тихо плакал ночами, вспоминая зеленые луговины, милую голубую речку, осенние, пахнущие грибами леса, зимние белые поля, окружавшие маленькую, заметенную по самые крыши деревню.

Он сдружился с пареньком, таким же, как и он, деревенским. Когда позволяли минутки, они, оказавшись рядом, говорили, не могли наговориться о своих родных, о соседях, об оставленных девчонках. Читали друг другу письма, уговаривались, что, когда вернутся домой, побывают друг у друга в гостях. Были здесь, в Афганистане, один другому отрадой.

Во время рейда, когда попали в засаду, паренька ранило в живот. Только и успел увидеть, как втаскивали его в десантное отделение машины, та понеслась к вертолету, а вертолет, мелькнув пятнистым бортом, ушел к горам. Выжил или нет дружок, маялся в каком-нибудь кабульском или ташкентском госпитале или уже отплакала на поминках родня — этого не знал Моршалин. Боялся писать в его родную деревню, тосковал в одиночестве, не имея рядом близкого, понимавшего его человека.

Но больней, невыносимей всего была мысль об оставленной матери. Так рыдала, до обморока, до беспамятства, провожая его! Такие слезные, молитвенные письма, заклинающие, умоляющие, присылала она! Слегла в больницу, и он знал, что виной тому он. От страхов за него усилилась в ней ее давняя болезнь. И страшней, чем мысль о собственной смерти, была мысль, что мать умрет, его не дождется, что он будет причиной ее смерти. Ночами он молился о ней бессловесной, страстной молитвой, посылал ей через пустыни и горы свои силы, отдавал ей свою жизнь.

Его тоска и страдание достигли такой силы, что он решил самовольно уйти из гарнизона. Если командиры не пускают его навестить больную мать, он сам к ней уйдет. Не знал как, но верил: если уйдет в соседнюю, в садах и виноградниках «зеленку», то как-нибудь доберется до дома. Это, как наваждение, длилось несколько дней — стремление в «зеленку», пока не заметил его состояния ротный. Поговорил по душам, отогрел. А через день подоспело письмо от матери: она выздоравливала, вернулась домой из