Третий тост - Александр Андреевич Проханов

Первым был убит солдат, взявший кетмень, разрушивший запруду арыка. В него стреляли из песчаной кучи кяриза сквозь одинокое дерево, и он упал, получив несколько пуль в живот, тут же, в мелкую бегущую воду.

Вторым был убит дозорный в проулке — длинной очередью сквозь открытые воротца двора. Ударился головой о дувал, медленно вытянулся в пыли среди овечьего помета и желтых соломин.

Третьим был застрелен тот, что скрылся в сарае. Он вышел на солнце, обвешанный куриными тушками. Увидел сверху на стене человека в чалме, вставшего в рост, наводящего автомат. Вскрикнул, отгораживаясь ладонями. И пули изрешетили его, выбивая пух из убитых кур, и он рухнул около деревянного, с высохшим пойлом корыта.

Усатый командир шурави успел выскочить на выстрелы и с крыльца сделал несколько очередей навскидку, посылая пули в стены, в калитку, в куст вялых роз, посаженных в глиняную вазу. И две встречные пули вошли в него — одна в ключицу, перебив кость, а вторая в сердце, и он повалился у резных колонок крыльца.

Главарь хотел обыскать убитых, но с холма заработала, задолбила по кишлаку пушка, полетели бледные пулеметные трассы, и он дал приказ отходить по кяризу.

Моджахеды спустились в подземную тьму, где прохладно бежала горная вода, на мгновение загоралась и вспыхивала, когда сверху из узких скважин падало солнце. Один из них, тот, что шлепал босой ногой по воде, попросил у вожака подождать. Выскочил из колодца, подбежал к лежащему под деревом солдату и стал быстро расшнуровывать, стаскивать с него ботинки. Солдат был еще жив, слабо шевельнулся. Но моджахед, глядя на его простреленный, хлюпающий кровью живот, знал, что эти раны смертельны, солдат доживает последние минуты. Стянул башмаки, связал шнурки, перекинул себе через шею, соскользнул в кяриз.

Они шли под землей, расплескивая воду, слыша, как наверху грохотало и вздрагивало от бомб и снарядов. Начался обстрел селения, и вожак торопился вывести группу к реке, занять в тростниках позицию.

Ротный Макаров смотрел на поселение, окутанное дымом и гарью. Обстрел прекратился, и в тихом, озаренном пространстве колыхалась темная, выраставшая из кишлака туча. Тянулась ввысь, и над ней в синеве скрещивались две тусклые радуги. Разорванные взрывами молекулы воздуха, насыщенные газами, кристаллами ядовитой пыли, преломляли свет солнца, и над разрушенным кишлаком сияли два спектра, окружавшие черную тучу. Казалось, огромная, в развевающихся одеждах фигура распростерла свои рукава. Над косматой головой ее сияла корона.

В стороне, в малой лощине, скопились афганские солдаты в серых мундирах и отряды самообороны в гражданских долгополых одеяниях. Они выстраивались, готовились идти в кишлак, прочесывать испепеленные улицы, заскакивать в дома, прощупывать миноискателями сады и арыки, — искать склады оружия.

Накануне афганцы изловили заблудшую, потерявшую хозяев корову, забили ее, весело, дружно освежевали. Варили похлебку, жарили на кострах сочные куски мяса. И теперь, сытые, оживленные, надеясь на то, что артиллерия выжгла, изгнала из кишлака вооруженных людей, готовились к прочесыванию.

Макаров думал, что это бессмысленно. Даже если в кишлаке остались стрелки, они не станут стрелять в своих. И солдаты умышленно их не заметят. Пройдут селение быстро, вынесут десяток стертых стволов, горстку позеленевших патронов. И если уж воевать, туда, в разоренное селение, должен пойти он, Макаров, со своей ротой. Биться за каждый дом и проулок, истребляя засады, выбивая моджахедов из подвалов и виноградных сушилен.

Но и это бессмысленно. Бессмысленно было терять людей за этот кишлак, один из бесчисленных, чье имя никогда не узнают матери погибших солдат. Бессмысленно воевать под этим чужим синим небом, где в лазури ярится чужой беспощадный бог, разгневанный их появлением.

Макаров отвернулся от афганской цепи, стал смотреть в чистое поле.

Было тихо. Слабо мерцала на поле стерня. И по этому полю из кишлака мимо командного пункта бежали раненые собаки.

Одна проковыляла на трех ногах. Четвертая была оторвана, и собака то и дело припадала, облизывала белую кость, оглядываясь на людей. Снова ковыляла прочь. Другая проползла, волоча по земле выпущенные кишки. Было видно, как блестит оставляемая на траве жижа. Третья, скуля и повизгивая, пробежала, поворачивая голову, оглядываясь на свой содранный, кровоточащий бок.

Люди смотрели на бегущих мимо собак.

— Товарищ капитан!.. — К Макарову подбежал оператор машины, той, на которой он прибыл на КП батальона. — Вас на связь!.. Во втором взводе потери!.. Есть «ноль двадцать первые»!..

Машина мчалась среди холмов, взлетала на вершины, рушилась в пустоту, полосовала гусеницами склоны. Капитан вцепился в башню, обдаваемый искрами и смрадом инжектора. С тоской, страхом знал, что предчувствие его оправдалось. Взводный в своем разгильдяйстве, в необратимом, коснувшемся его распаде довел до беды. И он, капитан, в этом повинен: предчувствовал, знал, что беда приближается, но не остался на «блоке», дал свершиться беде.

Впереди возникла гора с контуром застывшей машины. Склоны блестели колючими вспышками — разбросанные консервные банки отражали солнце. Капитан подумал, что приказание его не было выполнено, сор не убран, и он среди прочего скажет об этом Кунину.

Взлетели на вершину. Остановились, пропуская над головами пыль и гарь. Капитан спрыгнул на землю.

У мелкого капонира, у раскрытых десантных люков, был расстелен брезент. И на нем в ряд, головами в одну сторону, лежали убитые. Макаров, остановленный их одинаковым в смерти выражением, их кровью, слюной, скомканными, липкими одеждами, склонился, слушая задыхающийся рассказ солдата:

— Говорю, как вы уехали, товарищ капитан, а товарищ лейтенант говорит: «Наблюдатель, каску сыми!..» — и сержанту: «Айда в кишлак шашлык добывать!..» А мне говорит: «Наблюдай, если что — прикроешь!..»

С краю на брезенте лежал Моршалин. Его круглая белесая голова свернулась набок, словно он не хотел, чтобы капитан видел его расширенные, полные слез и земли глаза. Ноги его были босые, на пальцах ногти с черной каемкой, а грубая ткань на животе мокрая, коричневая, и брезент вокруг в крови.

Рядом лежал Степанчук. Один его глаз был закрыт, а другой выпучен, изумлен, словно в нем застыло последнее, ужаснувшее его видение — еще таилось в глубине остывающей глазницы. Из кармана выпал