Третий тост - Александр Андреевич Проханов

— А я слышу — стреляют!.. — продолжал говорить солдат, бестолково, сбивчиво, не в силах оторваться от зрелища смерти, стараясь заговорить свой страх, заслониться бестолковым рассказом от крови. — Я дал пару длинных, а потом из пушки!.. Я говорю: «Там с лейтенантом хреново! Заводи, говорю!..» И мы на «бээмпэшке» — в кишлак!..

Третьим лежал сержант. Его обычно плутоватое, в смешках и ужимках лицо казалось теперь печальным, загадочным, будто в смерти он сбросил ненужную личину и открылось его истинное, никому не ведомое выражение. Он был прострелен в нескольких местах. Кровь слабо вытекала из ран, окружала дырочки в ткани влажными, темными каемками. У пуговицы прицепилось, топорщилось пестрое куриное перышко.

— Мы на «бээмпэшке» идем, и я — короткими!.. Гляжу — Степанчук!.. Прямо на дороге!..

Четвертый, с краю лежал лейтенант. Его круглое, кошачье лицо казалось живым, выражало отпор, угрозу. Большое, сильное тело набрякло мускулами, стремилось бежать, бить, стрелять. Из нагрудного кармана свисала цепочка. Макаров потянул за нее. Золотая змейка выскользнула из кармана. Вместе с ней выпало колечко с камушком, золотые сережки, часы с дергающейся секундной стрелкой. В глубине кармана, оттопыривая его, лежала пачка денег. И отпуская цепочку, упавшую на грудь лейтенанта, глядя в его круглое, усатое, хищное лицо, озираясь на убитых солдат, понимая случившееся, Макаров испытал такую тоску, ужас и ненависть, чувство бессилия, бессмысленность и необратимость случившегося, такую злобу к мертвецу, погубившему себя и этих юнцов, что с тонким стоном размахнулся и ударил по мертвому лицу лейтенанта. И в усах вдруг раскрылся рот, и в нем сквозь розовый пузырь белоснежно блеснули зубы.

Снова начался обстрел кишлака. В небе висели кудрявые белые иероглифы от пролетевших самолетов. Грохотали взрывы, наполняя долину дымом. Артиллерия рвала и терзала кишлак.

ДВОЕ НА ГОРНОЙ ДОРОГЕ

Колонна зеленых КамАЗов, сотрясая бетонку, шла в белесых холмах. Толстые стекла кабин бросали на осыпи вспышки света. В прицепах, притороченные тросами, круглились цистерны с горючим. Водители, по двое в кабине, чутко следя за горами, соблюдая дистанцию, вели грузовики, вписывали их колонну в плавные изгибы дороги, в жаркие, бесцветные кручи. Бронетранспортеры замыкали колонну, чертили по холмам пулеметами. На открытой платформе колыхала тонким стволом зенитка. Расчет из-под касок вглядывался в текущие склоны, в лысые, сухие вершины. В бледном небе прошел вертолет, повторяя изгиб дороги, накрывая треском винтов, плоским клепаным брюхом колонну «наливников».

В кабине головного КамАЗа сидели двое. За рулем — сержант. Горячий и потный, скинул каску, повесил бронежилет. Небрежно между сиденьем и дверцей сунул автомат. Расстегнул китель на потной груди. Крутил баранку, поворачивая широкое, в каплях пота лицо к соседу, щуплому солдатику-первогодку, утонувшему до бровей в глубокой каске, зачехленному в зеленую попону бронежилета. Оба колыхались на упругом сиденье среди рокота двигателя, жаркого, залетавшего в кабину ветра.

— Ты правильно делаешь, что голову в железо «обул»… А эту сорочку повесь! — усмехнулся сержант, оглядывая соседа, его напряженное, боящееся, ожидающее выстрела тело; солдатик не выпускал автомата, жался подальше от тонкой дверцы, от проплывавших близких холмов. — Боевое стекло завесь! Ты на меня не смотри, что я так. До перевала Рабати доберемся — и я оденусь. Тут покамест спокойно. Тут «духам» негде укрыться, негде окопчик отрыть. А дальше — опасно. Учись, пока я рядом. У меня последняя ездка. Туда сгоняем, обратно — и тю-тю. Прощай, Афган, прощай, кардан! Домой! А тебе здесь мотать километры! У Рабати самое хреновое место! Понял? Понял, что я тебе говорю?

— Понял, — ответил солдатик, поглядывая из-под каски на приборную доску, где дрожали и пульсировали стрелки, потом благодарно — на близкое широколобое лицо сержанта, потом испуганно — на красноватый, проплывавший под кабиной откос.

— Боишься? — спросил сержант.

— Боюсь, — сознался солдатик.

И сержант, не отпуская баранки, одной рукой, мускулистой и сильной, бережно приобнял его, притянул к себе:

— Ничего, привыкнешь. Я сперва тоже боялся. Кто по-умному боится, тот до дембеля доживет. А кто, как дурак, хорохорится, тому пуля в бок! У меня последняя ездка, а я все равно боюсь… Стрелять начнут — руль не бросай! Бойся, а машину веди! Кинешь машину — трассу заткнешь, колонна встанет, всех пожгут! Так что бойся, гори, «мама» кричи, а машину веди! Кто боится, а машину ведет, тот до дембеля доживет. Понял?

— Понял, — кивнул солдатик.

— Забыл я, откуда ты родом?

— Из Рязани.

— Значит, рязанский. А я — с Урала. Наверное, слыхал — Тагил? Ну вот, я — тагильский!

Снова с сухим треском в белесом небе прошел вертолет. Пронес над бетоном скользящую тень. Колонна «наливников» упруго прошибала предгорья, двигалась сквозь бесцветное пекло.

Теперь они поднимались медленно на ровный уклон к перевалу. Горы начинали теснить дорогу, проносили над кабиной голые кручи. Сержант-водитель сменил свою небрежную, вольную позу. Тверже взялся за руль. Сузив глаза, поглядывал зорко на склоны. Сменщик-солдат уловил перемену в соседе. Побледнел, плотнее ухватил автомат. Вытягивал из бронежилета тонкую шею, следя из-под каски за меловыми, размытыми гребнями.

— Через десять кэмэ — Рабати! Начнется «тягун» настоящий. Сейчас нормально вести, а зимой — гололед! Снег с бетона сдувает, лед — как черное зеркало. Однажды «духи» на перевале бочку с тосолом разлили, дорогу намаслили. Машины скользят, не цепляют. Их волочит на край, на обочину, а там — пропасть! Мы встали. «Бэтээры» вышли вперед, постреливают по сторонам. А мы лопатами щебень на лед накидали, песочком тосол присыпали и тихонечко, аккуратно, внатяг, машины вверх вывели!.. Сейчас хорошо, нормально. А зимой тут, запомни, намаешься!..

Откосы придвинулись к трассе. Бетонка врезалась в склон. Красная, рассеченная дорогой гора нависла над машиной. Солдат вжал голову в плечи, словно ожидал падения глыбы.

— Правильно, имеешь чутье! — не осудил, а одобрил его сержант. — Перевал Рабати! Добрались…

Не отпуская баранки, он нахлобучил каску. Придерживая руль, перенес автомат слева направо, уложил его поудобней, поближе.

— Если что, —