Третий тост - Александр Андреевич Проханов

— Понял, — чуть слышно ответил солдат, напряженный, натянутый, уже готовый стрелять.

Колонна сжималась, сокращала разрывы. Одолевала перевал. С мощным гулом, тускло вспыхивая солнцем, извивалась среди круч и откосов.

Они одолели перевал и теперь катили в низину, в туманную, с волнистыми краями долину, наполненную розовым жаром. Казалось, от жара плавились камни, отекали, дымились и КамАЗы погружались в это варево. Казалось, вот-вот зашелушится на кабинах краска и вскипит в цистернах горючее.

— Ну, здесь опять поспокойнее, — сказал сержант, снимая каску, отирая мокрый, с прилипшими волосами лоб. — А то мозги спекутся! — Он посмотрел на соседа, чей маленький носик покрылся блестящими бусинками. — Засекай к перевалам дорогу! Прошли Рабати — хорошо! Расслабься, отдохни. Здесь им нечего делать. Везде открыто. Потом опять перевал — Каркала. Опасно! Сгруппируйся! Глаза в обе стороны! Место узкое — «духи» могут ударить! Медленно пойдем на подъеме. Пройдем — опять хорошо!.. Ты чувствуй дорогу. Где можно — покемарь. А то так сидеть, как ты, не выдержишь. Глаза лопнут. Понял?

— Понял, — ответил солдат, но каску не снял. Все так же напряженно смотрел на волнистые дали, стискивал автомат на коленях.

И желая его отвлечь, чтоб расслабились, развязались в нем узелки тревоги и муки, сержант причмокнул, присвистнул:

— Все хорошо — одного не хватает! Я в Тагиле на хлебовозке работал. Утречком, в пять часов, к хлебозаводу подкатишь — тебе в фургон поддоны толкают с горяченьким. Ржаной, ситный. А одну буханку — в кабину! Корочку с нее ломаешь — горячая! Пар идет! Едешь, жуешь потихонечку. Красота! Вот бы нам сюда сейчас эту корочку! Как ты считаешь?

— Хорошо бы, — слабо улыбнулся солдат, проведя языком по сухим губам, словно стараясь припомнить вкус родного хлеба.

Сержант развалился на просторном сиденье. Наблюдал, как рязанец прилежно и точно вращает широкий руль. Ведет КамАЗ, напрягаясь за баранкой худым, щуплым телом.

— Старшой — мужик голова! — рассуждал он. — С ним хорошо ходить! Спокойно… Слышь, а ну посмотри!.. — Он открыл ящик в панели. Извлек из него автоматную гильзу, начищенную до золотистого блеска, сплющенную на конце, подвешенную на цепочке. — Я тебе хотел показать!

— Это что? — Солдат скосил глаза.

— А ты заведи, все равно придется. Адрес домашний. Никогда не сгорит. Везем-то не хлеб, а горючее! — Он надел на себя цепочку, опустил латунную гильзу под рубаху на грудь.

КамАЗ раздвигал стеклянной толстолобой кабиной мутные дали. Вздрагивал на швах и на стыках, пролетая бетонные плиты.

Колонна достигла предгорий, катила среди лысых, опаленных вершин. Было пусто. Впереди на бетонке текли миражи. На обочине, погружая узловатые ноги в несуществующую, стеклянную воду, возник караван верблюдов. Мелькнули за стеклом пыльные горбы и попоны, полосатые тюки, темные лица погонщиков. Желтели в стороне развалины старой мечети с голубой крупицей уцелевшего, невыклеванного изразца. И снова — голые склоны, белые от жара откосы. Иногда из этого жара, вынося на крыльях седой, легкий пепел, вылетал ястреб. Парил над дорогой спереди колонны, и водители сквозь стекла смотрели на одинокую птицу.

Сержант отдыхал на сиденье. Не на дорогу глядел, а в горячее, бесцветное небо. Говорил рулившему сменщику:

— Мы с ней в соседних домах живем. Сколько себя помню и ее столько же помню. Сначала не замечал почти. Ну девчонка, ну соседка — ничего особенного! То в школе столкнемся, то во дворе, то в магазине. Не здоровались. Однажды вокруг школы сажали деревья. Выпало мне с ней дерево нести, рябинку. Она за веточки несет, я — за корень. Поднесли к ямке с водой. Я дерюжку с корней развернул, опустил их вниз. Она за стволик держится. Я лопатой — землицу. Посадили. Взглянул на нее и ахнул: красивая! За рябинку держится, на меня смотрит. «Дерево, — говорит, — мы с тобой посадили. Теперь у нас есть наше дерево». И с тех пор я ее полюбил. Не разлучались ни днем, ни вечером. Как в армию мне идти, говорит: «Давай поженимся! Хочу быть тебе женой! Может, тебя в Афганистан пошлют. Хочу от тебя ребенка! Вдруг ты погибнешь, хочу, чтоб ребенок остался!» А я говорю: «Подожди. Вернусь — поженимся. А погибну — зачем тебе вдовой оставаться? У тебя вся жизнь впереди!» А она как заплачет: «Никакой другой жизни! Только с тобой!» Перед тем как мне уходить, пошли мы к нашей рябине. А на ней уже красные ягодки, синица свищет. «Это к счастью! — говорит. — Это к счастью!» И в письмах мне приветы шлет от друзей, от родных и обязательно от нашей рябинки. Вот, смотри, ее фотография!

Он достал конверт. Вынул из него фотографию. Показал соседу. Девушка стояла у деревца, держалась за тонкий ствол.

— Красивая, — сказал солдат.

— Это точно, — согласился сержант. — А у тебя есть?

— Нет пока, — сказал солдат, крутя баранку.

— Значит, будет… Пить хочешь?

— Хочу!

Сержант вынул фляжку. Протянул товарищу. Тот пил, придерживая руль. Струйка воды пролилась с его губ по острому подбородку, перетянутому ремешком каски, скользнула под бронежилет. Потом сержант пил кисловатую, теплую воду, ухватив губами горлышко фляги.

КамАЗы миновали долину и вновь углубились в горы. Одолевали долгий, упорный «тягун». Машины, груженные топливом, дрожали, давили дорогу, двигались вверх длинным дымным хвостом. Втягивались в расщелину гор.

Два «бэтээра» стояли у обочины. Солдаты в касках смотрели из люков. Молча следили за проходящей колонной. Открылась гора с белой, мучнистой вершиной. И там, на горе, тоже виднелись солдаты. Тускло блеснул металл, окуляры бинокля.

— Идем к Каркале, к перевалу, — сказал сержант, провожая глазами наплывавшую белую гору, встречая соседнюю, красную. За опущенным боковым стеклом потянулась ржавая осыпь, дохнуло перегретым камнем. — Давай меняться. Теперь я поведу.

— Думаешь — не справлюсь? — поинтересовался солдат. — Не доверяешь?

— Да что ты, конечно справишься! Куда тебе деться? В следующий раз без меня поведешь и — справишься. А сейчас давай я баранку возьму.

Они на ходу поменялись местами, осторожные, цепкие, передавая друг другу руль. «Наливник» чуть заметно дрогнул,