Третий тост - Александр Андреевич Проханов

Смотрел, как заслоняет вход в блиндаж сутулая фигура Синицына. Его русая голова, попадая на солнце, плавилась, испарялась, охваченная больным свечением.

Весь остаток длинного дня капитан обеспечивал проводку колонны. С наблюдательного пункта связывался по рации с соседними заставами, с выносными постами, с пылящими грузовиками, с батальонной и полковой артиллерией. Заставы стреляли, гвоздили по «зеленке» из минометов и гранатометов, поднимая вдоль проходящей колонны стену огня и дыма. Посыпали сталью арыки, рыхлили виноградники, где могла притаиться засада. Мокеев в бинокль наблюдал, как катаются в садах красные клубни, дергаются столбы праха, вяло оседают. Из кишлака высыпали дети, пестрели цветными горошинами на желтой стене дувала. Развлекались зрелищем разрывов.

Жители селения за годы войны привыкли к огню артиллерии, переламывавшей их сады, разрушавшей колодцы, срезавшей до корней и фундаментов соседние кишлаки. Лишь когда случайный снаряд или крупнокалиберная очередь залетали в село, вонзались в глинобитную стену, старейшины присылали депутацию на заставу, жаловались. Военные приносили извинения. Вновь подтверждался договор, по которому кишлак оставался мирным. Из него не выходили минеры, не стреляли из-за дувалов гранатометчики. А застава щадила хрупкую лепнину, пузырчатые своды и кровли, голубую главку мечети.

Мокеев на «бэтээре» выезжал на выносные посты. Стоя в люке, слушая переговоры в колонне, позывные заставы, сам включался в голошение команд:

— «Разрыв», я — Тысяча первый!.. «Нитки» проходят нормально!.. Цели — шестьсот двадцать восемь… шестьсот двенадцать!.. Прием!..

«Бэтээр» несся в солнце, объезжая рытвины от давнишних фугасов. Пулеметчик долбил по обочине, дырявил ржавые бортовины подорванных грузовиков. Мокеев чувствовал затылком рвущийся воздух у вороненого раструба. И, подпрыгнув на колдобине, получив в лицо горячий воздушный шлепок, вдруг подумал: чужая страна, чужие земля и небо, красноватый взрыв в винограднике. Словно поднесли ему зеркало в резной деревянной раме, и в стекле отражение мнимой, несуществующей жизни.

«Это я?.. Со мной?.. Неужели?..»

К вечеру, когда «зеленка» стала красно-золотой, а далекие хребты зажглись, как слитки, на синем, каменном небе, капитан вернулся на заставу. Взмыленный, потный, испытывая жжение в каждой поре, куда проникла едкая пыль дороги.

Вместе с замполитом роты в крохотном закутке, превращенном в душевую, плескались, фыркали, терлись друг о друга блестящими телами, смывая смрад, ядовитый пот.

Во время вечерней поверки, когда солдаты в сумерках высыпали на крохотный, заслоненный от обстрелов пятачок, Мокеев хотел пойти проведать Синицына, сказать ему несколько слов ободрения. Но усталость была столь велика, омытое, облаченное в чистую рубаху тело так удобно и вольно лежало на дощатой кровати, что он не нашел в себе воли подняться. Так и уснул, слыша солдатские голоса, металлические звяки и шорохи.

Во сне его посетило состояние давнишнее, детское, возможное лишь в былой, исчезнувшей жизни, забытое, замурованное в тяжелых пластах прожитых лет. Лишь во сне оно смогло просочиться сквозь утомленную память, выпорхнуть на поверхность. Будто он, ребенок, стоит во дворе дома перед зимним, в сугробах и льдинах, фонтаном. Смотрит на падающие сухие снежинки. Этот серый, холодный день — последний, предновогодний — исполнен страстного ожидания, таинственного, сладостного предчувствия, которое потом, уже вечером, уже в тепле уютного, многолюдного дома, превратится в елку, в серебристую повитель, в мерцание стеклянных шаров, в дутого золоченого петуха, рядом с которым тонко и чудно горит свеча. Всего этого еще нет. Нет любимых смеющихся лиц, нет подарков, нет стеклянной банки с быстрыми полосатыми рыбками, нет пластмассового конструктора с пупырчатыми разноцветными палочками, нет барабана на алой тесемке. Всего этого нет. А есть снег в фонтане, сухие, из серого неба снежинки и страстное детское предчувствие близкого счастья.

Это сновидение присутствовало в нем вместе с чутким, сквозь сон, вслушиванием в звонки телефона, к которому подходил замполит, в далекие одинокие выстрелы. Оно было соединено с ожиданием трескучей очереди, ударов в било, после которых начнут шипеть и лопаться бенгальские вспышки падающих «эрээсов» и зыбкая темнота будет иссечена белым пунктиром и летящими красными гроздьями. Среди яви и сна, среди детской грезы и военной тревоги мелькнула мысль о Синицыне, его растерянное лицо с крохотной темной родинкой.

Утром, во время завтрака, когда ели с замполитом плохо разогретую кашу с тушенкой, запивали приторно-сладким, пресно пахнущим чаем, замполит сказал:

— Куда-то Синицын пропал! Не был на поверке ни вчера, ни сегодня. Дохлый, забьется куда-нибудь, как мышь, и спит!

Мокеев испытал мгновенную тревогу. Вчера, перед сном, не пошел, не проведал Синицына.

Недоев, недопив, отставил кашу и чай, выбрался из блиндажа в рыже-красное, еще не накаленное солнцем пространство, где колючим до горизонта ворохом тянулась «зеленка», а разрушенные кишлаки в косых лучах солнца напоминали лунный пейзаж.

Он нашел сержанта Лобанова, устанавливавшего пулемет «бэтээра», аккуратно, бережно подносившего масленый ствол.

— Да не трогал я его, товарищ капитан! — раздраженно говорил сержант. — Не хочу о говно мараться! Мне две недели дослужить, и чтоб я из-за этого чмо под трибунал пошел?! Да пусть с ним другие пачкаются — только не я!.. Говорил взводному: таких, как он, лучше сразу к «бэтээру» привязать и пустить на «духов», пусть его сразу пристрелят, чем он нас всех подставит потом!.. Ненавижу!

— Может, ты его вчера вечером прижал? — допытывался Мокеев. — Может, ты его даванул втихаря?

— Да не трогал я его, товарищ капитан!.. Где-нибудь в складе или в траншее забился, сачок, чтоб от нарядов уйти!.. Сейчас появится!

Сержант, ненавидя Синицына, боясь перенести эту ненависть на вороненый ствол пулемета, бережно пронес его мимо Мокеева, подал на броню пулеметчику.

Мокеев вышел на связь с батальоном, получил указания из штаба. Колонн на подходе не было. Трасса оставалась пустой. Сопровождения не предвиделось. Заставы могли заняться хозяйством — продолжить строительство, ремонт и профилактику техники, прибраться, постирать. Бесконечные, неисчислимые хлопоты маленьких, затерянных в азиатской степи гарнизонов.

Его отвлек замполит. Взволнованный, запыхавшийся, прибежал на наблюдательный пункт.

— Дуканщик явился!.. Говорит: «Один из ваших в „зеленку“ ушел!» Там его «духи» взяли!.. Теперь в кишлаке!.. Хотят дальше, в горы!.. А там в Пакистан!.. Наверняка Синицын!.. Драпанул, дурак, в «зеленку»!.. Что делать-то будем?..

Мокеев торопился к дуканщику. Говорил с ним, стоя у полосатого,