Третий тост - Александр Андреевич Проханов

облупленного шлагбаума. Дуканщик из малой, притулившейся к кишлаку лавчонки оказывал офицерам заставы мелкие услуги — снабжал сигаретами, баночками с напитком «си-си», получая взамен позволение обделывать свои плутовские делишки. Кормился у заставы, скупая втихомолку у солдат и прапорщиков тушенку, молоко, а иногда и солярку.

В чалме, в долгополой хламиде, зорко, умно поблескивая маслеными глазками, дуканщик держался за руль велосипеда, обклеенного сусальными нашлепками с изображением птичек и бабочек. Переводил солдат-таджик.

— Говорит, люди Момада взяли!.. Говорит, Момад сегодня уйдет кишлак Пакистан!.. Берет шурави с собой!.. Там шурави продавать, большие деньги хватать!..

Мокеев, слушая, вспоминал вчерашнего, сидевшего на кровати Синицына, его бледное, мокрое от слез лицо. Смотрел на желтый кишлак, на волнистые дувалы, на лазоревый колпачок мечети. Представлял, как где-то там, в этой глинобитной деревне, среди вооруженных бородатых людей, сидит Синицын, такой же несчастный и бледный.

— Что делать будем? — спрашивал замполит. — В штаб сообщить! Шумиха начнется!

Капитан представил эту начавшуюся шумиху, связанную с побегом солдата. Звонки в полк, в дивизию, в Кабульский центральный штаб. Приезд комиссий, допросы его, замкомбата.

— Что делать-то будем? — беспомощно вопрошал замполит.

И, глядя на желтый кишлак, на смуглое, с редкой бородкой лицо дуканщика, проникаясь страхами, сострадая Синицыну, испытывая к нему, виновнику тревог и напастей, едкую неприязнь, почти ненависть, он создавал мгновенный, рождавшийся на лету замысел. Двигался, бежал по траншее, приказывая на бегу:

— Два «бэтээра» — на выход!..

Забили, захлестали из железных задников «бэтээров» две зловонные дымные дуги. Резервная группа, на ходу подпоясываясь, захватывая автоматы, вскакивала на броню. Сержант Лобанов в расстегнутой рубахе цепко цапнул скобу, невесомо взмыл, угнездился в люке, стискивая облыселый, без воронения, автомат.

— Я — на головной! — крикнул капитан замполиту. — В ближний дом!.. Ты — на второй! Прикроешь!.. Десант рассыпь в цепь, по проулку!.. Я им, сукам, покажу «Пакистан»! Я им, сукам, покажу «продавать»!.. Самих продам, как баранов!

Мокеев отсылал замполита на вторую машину, сам же, ударяя автоматом о крышку люка, заталкивал ноги вниз, в полутьму, где крутилась белесая, без шлема, макушка водителя, устраивался на сиденье пулеметчик.

— Вперед!..

«Бэтээры» рванулись чадно, пыльно; вписываясь в ухабы, помчались к трассе. Мелькнул дуканщик на велосипеде, раздувая хламиду, шарахнулся от ревущих машин. Вырвались на бетонку, пересекли ее, ухнув в кювет, пошли по проселку, к желтизне набегающих глиняных стен. Мокеев скалился от ветра, видел, как плотные буруны пыли выталкиваются из-под скатов, нацелился зрачками на близкий, открывавшийся проулок, на глиняную горловину, куда втягивалась дорога, превращаясь в деревенскую улицу.

Вдоль стены шли две женщины в паранджах, зеленой и розовой, — ахнули, прижались к дувалу. Мальчик в красной шапочке гнал прутиком овец — вскрикнул, и овцы, плеснув комочки пыли, кинулись врассыпную. Синяя головка увенчивала плоскую, похожую на сарай мечеть. У входа стояли два старца, чернобородый и сивый, — оба отпрянули, скрылись в дверях.

— Стоять! — крикнул через люк Мокеев, оглядываясь, успевая заметить шест, на котором висела плетеная клетка и в ней перепархивали пестрые птички. — За мной! — махнул рукой, зная, что сметает этим жестом солдат с брони. Спрыгнул, кинулся к дувалу, в который была вмурована деревянная зеленая дверь. — Вперед! — прижался спиной к стене, видя, как вторая машина проскочила дальше, к мечети, и солдаты, мелькая в пыли, стали занимать оборону. — Лобанов, толкай!

Сержант упруго, мощно, превращаясь в толкающий твердый таран, ударил с разбегу в дверь. Выбил ее внутрь, проваливаясь вслед за зелеными щепками в солнечное нутро двора. В этот солнечный, наполненный трухой и пылью проем прыгали солдаты. Мокеев пропускал их вперед, поворачивал автомат, готовый огрызнуться очередью.

Вбежал во двор. Утоптанная, в соломе, в сухих кизяках земля. Какое-то корыто с водой. Какое-то тряпье. Засаленный, грязный таган. Мужчина, высокий, сутулый, с обвислыми усами, держал в руках охапку сушняка. Старик в грязноватой, неопрятной чалме сидел в тени, распушив бороду, распустив по земле складки полинялых одежд. Мальчик, круглолицый, в пестрой рубашечке, бежал через двор, держал палочку с какой-то бумажной вертушкой.

— Всех!.. В «бэтээр»! — прохрипел Мокеев, успевая разглядеть резные колонки дома, трещины в глинобитной стене, прихожую, в которой что-то мерцало, посуда или украшения. — Кончай возню!.. Быстрей!..

Солдаты схватили старика, мужчину с дровами, ловили за рубашку мальчишку. Толкали, волочили, понукали. И мужчина, роняя сушняк, что-то выкрикивал. Старик, спотыкаясь, вытягивал вперед костлявые руки. А мальчик, не выпуская игрушки, тонко, высоко заверещал. Но их уже проталкивали сквозь выбитую калитку, подтаскивали к транспортеру, вгоняли, вбрасывали в бортовой люк, где теснились, сжались, как скомканные бумажные цветы, две женщины в паранджах, в розовой и зеленой.

— Хорош!.. Закругляйся!.. Вперед! — командовал Мокеев, сигналя рукой замполиту на втором «бэтээре». — Я им, сукам, покажу «Пакистан»!

И когда разворачивались по солнечно-пыльной дороге, вовлекая в свое движение вторую машину, мимо дувала с разбитой калиткой, мимо шеста, на котором в клетке пестрели, скакали птички, мимо синей луковки минарета, — с противоположной стороны из-под плоской кровли ударила очередь. Пули лязгнули по броне, и Лобанов, охнув, согнулся, его автомат канул в люк.

— Вперед! — заорал Мокеев, и машина вырвалась из кишлака и двинулась на проселок с приближавшейся трассой, с курчавой «зеленкой», с рытвинами и блиндажами заставы. Хвостовой «бэтээр» несся в пыли, и его пулемет, обернувшись, долбил солнечную пустоту.

Они вломились на заставу, притащив за собой бахрому пыли и гари. Мокеев, мокрый, со свистящим дыханием, спрыгнул на землю, окриками понукая солдат. Смотрел, как высаживают, вытаскивают из бортового люка пленных — двух всхлипывающих женщин, старика, подхватывающего блеклые одежды, мужчину, прижимающего к груди оброненную калошу. Мальчик в красной шапочке продолжал держать в руках палочку с вертушкой, в ужасе вращал глазами, цепляясь за рукав старика. Их всех погнали в столовку, запихали в блиндаж, и оттуда, из сумрака, продолжали раздаваться тонкие подвывания и всхлипы, белела чалма старика.

Сняли с брони, положили на брезент раненого Лобанова. Он медленно перекатывал из стороны в сторону свою чубатую голову, заводил под лоб синие, влажные глаза. Медленно сучил ногами, словно нажимал невидимые педали. Рубаха его на животе чернела от крови.

— Куда тебя, Лобанов?.. Санинструктор! — крикнул Мокеев, наклоняясь к