Третий тост - Александр Андреевич Проханов

Его безумие, ненависть и беспомощность были столь велики, порыв отомстить, добраться до вероломных убийц, до лукавых старцев, обманувших его, подбросивших мохнатый, грязный рулон, в который было завернуто детское неживое лицо, — этот порыв, этот вектор был столь силен, что он ринулся к «бэтээру», вскакивая в люк, вгоняя водителя в черную стальную дыру, заметая на броню резервную группу.

— Вперед!.. В кишлак!.. Пулеметчик!.. К прицелу!..

Они перескочили трассу, чавкнули всеми осями и скатами и, разбрасывая по сторонам долбящие очереди, вырубая в дувалах серые метины пуль, вломились в проулок.

Стена с выломанной зеленой калиткой, в которую недавно ударяло тугое, сильное тело Лобанова. Шест с плетеной клеткой, в которой трепыхались разноцветные птички. Горящий, смрадный костер, изрыгающий искры и дым. Убитая взрывом овца, выплеснувшая на дорогу сине-голубые кишки, густую красную лужу. И сквозь дым и огонь, шлепая босиком, по пыли, не замечая «бэтээра», шла женщина, простоволосая, в растерзанном платье, с обнаженным белым плечом, несла на руках убитую девочку — отброшенная, залитая кровью головка, рука, висящая на тонких кровавых нитках, — как большая кукла с оторванной, висящей рукой.

Зрелище женщины, несущей убитую дочь сквозь дым и бледное пламя, остановило их в «бэтээре». Мокеев из люка, уронив автомат на броню, смотрел, как идет она, держа свою ношу, белея голым плечом, — по прямой сквозь кишлак, сквозь глинобитные стены, сквозь далекую сухую равнину и туманные горы, сквозь другие земли и страны, в бесконечность, идет полуголая женщина, несет убитую дочь.

— Разворачивайся!.. На заставу! — приказал он водителю.

Машина, сделав круг по проулку, чиркнув кормой сухую глинобитную стену, покатила на выход, на проселок, на трассу, к изрытому блиндажами холму.

Мокеев сидел в командирском люке, за спиной его поднимался синий дым кишлака, в котором шла женщина с дочерью. Впереди приближались рытвины и траншеи заставы, где лежала кошма и на ней — Синицын с малой бескровной ранкой.

И Мокееву вдруг показалось: к нему снова поднесли огромное зеркало с отраженной красно-рыжей равниной, с хребтами, дорогами, и он заглянул в этот туманный овал, и кто-то невидимый, грозный, произнес: «Это ты! Твоя жизнь! Твое отражение!»

Сутулый, без сил, он сидел в командирском люке, смотрел, как приближается полосатый шлагбаум…

ДОМОЙ

Застава на горной дороге, окруженная каменной кладкой с торчащими из амбразур пулеметами. Наблюдательная вышка, где мгновенный блеск окуляров, вороненый ствол миномета, тускло-зеленая каска. Наблюдатель проводит биноклем по рыжим, пепельным склонам, по далеким красноватым садам, по голубым туманным распадкам: не мелькнет ли лучик металла? не возникнет ли цепочка стрелков? И тогда — автоматную очередь в небо, удары в висящую гильзу, крики команд и приказов. Полетят к горам трескучие бледные трассы, ударят в распадок долбящие, жесткие очереди, взлохматят откос круглые, рыхлые взрывы.

Ровный, дремотный зной заливает заставу. Сорный, посыпанный гравием двор. Пустые зарядные ящики. Ромбовидный на стертых скатах корпус «бэтээра». Серый, в мазках резины, в метинах пролитого топлива изгиб бетонки. Все без теней, в пылающем воздухе, в бестелесном, бесцветном пекле.

Трое сержантов-«дембелей» сидели под маскировочной сеткой в дырявой, сквозной тени, терпеливо дожидаясь прибытия замкомбата, который отвезет их с трассы в полк, а оттуда вместе с другими, отслужившими срок, их отправят на пересылку в Кабул, где погрузят в просторный, невоенный, без камуфляжа и звезд, самолет, белый, красивый, как в дембельских солдатских альбомах, и по плавной дуге пронесут над глянцевитыми голубыми вершинами, окаменелыми снегами, опустят на долгожданную Родину, на нестреляющую милую землю.

Михаил Вагапов, сидя недвижно на лавке, чувствовал, как уже подхватила его незримая сила, повлекла неудержимо прочь от этих чужих суровых хребтов, расколотых зарядных ящиков, стертого о кручи оружия — в чудесную зелень, в траву, в студеную тихую воду, к лопухам в родном огороде, к капустницам над клеверным полем, к телятам на лугу, к уткам в пруду, к цветку на окне, к брату и матери, поджидавшим его в деревенском родимом доме.

«Домой! — думал он, сладко чувствуя эту влекущую, неодолимую силу. — Домой!»

— Хрен знает, как быть! Шмон на таможне устроят, обчистят под метелку! — злился сержант Красуха, поглядывая на запястье, где золотился браслет нарядных японских часов. Его черный кейс стоял под лавкой, и там была спрятана еще одна пара часов. — Хотел братухе одни подарить, а другие — дружку. Не знаю, удастся, нет провезти! Таможенники, суки, на нашем добре наживаются!

Он злился, ерзал, потный, горячий. Щерил желтые зубы, заранее ненавидя таможенников. Торопился вырваться из этого мертвящего зноя, проскользнуть побыстрей последнюю у границы преграду, за которой ждала его желанная жизнь, воля, гульба.

Красуха был с соседней заставы — Вагапов с ним встречался нечасто. Иногда проносились мимо их «бэтээры», и они, прижатые к горячей броне, успевали кивнуть, скосить друг на друга глаза. Пару раз встречались в бою, когда на трассу, подстерегая колонны, выходили душманы и бетонка превращалась в длинный, трескучий пожар, в скопище горящих машин с фонтанами жидких взрывов. Вагапов помнил, как его «бэтээр» пробирался вдоль застрявшей колонны, молотил из пулемета по склону, а с другого «бэтээра» Красуха кинулся к горящей, запрудившей трассу машине, втиснулся в кабину с убитым шофером, крутился в пламени, заводя КамАЗ, вытащил на обочину пылающий смоляной «наливник». Красуху знали на трассе как смельчака. Знали также, что он нечист на руку. Потрошит подбитые контейнеры, сбывает дуканщикам награбленное добро.

— На ногу их, что ли, надеть! — Красуха задирал порточину, оглядывая грязную, с выступавшей костью щиколотку, выворачивал стертую, с пролысинами подошву. — Доберутся, черти! Догола разденут! Их бы, сук, сюда, на сопровождение, послать. А то в тылу на наших слезах наживаются!

Второй сержант, Головнев, был «здешний», хозяин заставы. Сюда, на эту маленькую площадку у трассы, окруженную валунами и ящиками, прикатили Вагапов с Красухой. Здесь дожидались оказии в полк. Отсюда всех троих заберет замкомбата. Сливовый сад с глянцевитой листвой, зеленая, близкая, под самыми амбразурами, река делали эту заставу самой привлекательной и удобной. Головнев уже сдал хозяйство преемнику, передал оружие и технику, и