Третий тост - Александр Андреевич Проханов

Из казармы появился замкомбата. Разболтанно, выбрасывая вперед длинные ноги, приблизился, плюхнулся на лавку под маскировочную сеть.

— Ну что, дембеля, в Союз намыливаетесь, а мне тут без вас отдуваться? Ну звери, ну дембеля, ну лиходеи, растуды мозги! — Он беззлобно ругался, и его долгоносое, с вислыми черными усами лицо было в маленьких оспинах, и в каждой лежала пыль, недавняя, от проезда по трассе, и несмываемая, въевшаяся в кожу, смешанная с металлической пудрой и копотью. — Ну дембеля, а я думал, мы еще повоюем, растуды мозги! Еще погорим, покоптим, а вы сматываетесь! Нехорошо!

— Мы, товарищ капитан, закопченные на всю жизнь. Нас можно отрезать, как балык, и — с пивом! — дерзко, весело ответил Красуха. При слове «пиво» капитан облизнул под усами пересохшие губы.

Он был пьян, несильно, тем быстро исчезающим похмельем, что выветривается от скорой езды, жарких шлепков воздуха, чуткого вглядывания в мелькание склонов. В последние месяцы его часто видели пьяным и прощали. Ибо он, замкомбата, был самый воюющий, храбрый офицер на дороге. Не в пример своему командиру, комбату, который умудрялся отсиживаться в самые жестокие, кровавые дни. Длинный, остроносый, вислоусый капитан, обвешанный гранатами, магазинами, с плоской рацией на боку, с длинным фонарем на шнурке, появлялся в самом пекле. И от его появления, от его команд, от его матерщины становилось легче. Рассасывались на трассе пробки, сбрасывались в пропасть сгоревшие «наливники», переставали стрелять душманские пулеметы, меньше было потерь в колоннах и бронегруппах. Но эта работа на трассе отнимала у капитана все силы. Сил не хватало, и он высыхал, худел, глаза его становились красными от бессонницы, в оспинах копились пороховая сажа и пыль, и он все чаще пил среди бела дня.

— Растуды мозги, Кровяка, интенданта, убило! Пуля, дура чокнутая, нашла кого выбрать! — Капитан скалился под усами, и казалось, что он улыбается, что ему смешна эта смерть. — Я его раньше на трассе никогда не видал, только в полку, в пищеблоке. А тут приперся, дурак, какие-то матрасы оприходывать, какие-то койки железные списывать. Вышел из казармы помочиться, а по заставе из пулемета и дали с дальней дистанции. И пулька-то, одна небось, долетела, прямо Кровяку под сердце. Раздели — рану едва видать. Он ведь жирный, Кровяк, здоровый. Две капельки красные под соском. Труп с военторговской машиной отправил. Пуля, дура чокнутая, растуды мозги! — Капитан скалился, мотал черными липкими усами.

И Вагапов вспомнил, что час назад по трассе промчалась под прикрытием «бэтээра» военторговская машина, и фары у фургона дико, воспаленно светились при солнечном свете. Представил, как на дне фургона среди ящиков с минеральной водой, упаковками сигарет, консервов с тушенкой лежит толстый интендант Кровяк, голый, без рубахи, и на его трясущейся жирной груди запеклась метина крови. И тут же прогнал видение. Запретил себе думать о мертвом. Не желал знать о смерти, еще об одном из многих, окружавших его. Эта, сегодняшняя, его уже не касалась. Он был уже не здесь, не в ущелье. Его подхватила и несла бестелесная, необозримая сила прочь от этих стреляющих склонов, воспаленного свечения фар, зловонного морга в полку. Уносила туда, где тишь, благодать, обложной летний дождь шелестит по крыше и он на сене слышит непрерывное рокотание дождя, грезит сквозь сон: луг темный, блестящий, пруд в свинцовых разводах ветра, и в малиново-серебристом клевере недвижно стоит корова.

«Домой!» — звучало, дышало в нем.

— Головнев, растуды мозги! А ну давай быстро организуй ведро слив! — Замкомбата кивнул на близкий, за каменной оградой, сад, где высокие сливы темнели корявыми стволами и бежала, зеленела река. — Ты покуда еще здесь прописан! Ступай к моему «водиле», он тебе даст ведро!

Головнев послушно пошел к транспортеру, и водитель Клубничкин достал из люка мятое жестяное ведро, передал сержанту. Тот свистнул. На его свист из кухни, из закопченной тесной пещеры, выскочил повар-таджик, голый по пояс, в закатанных до колен штанах. Сержант передал ему ведро, кивая на сад, и таджик засеменил за ограду, мелькая среди сиреневых стволов. Клубничкин о чем-то говорил с Головневым, и родимое пятно на его щеке казалось тенью.

Вагапов знал, кому предназначались сливы. Это был подарок медсестре из госпиталя, к которой наезжал капитан. Маленькая, пухлая, в рыжих кудряшках, она встречала капитана счастливым смехом, не стесняясь, обнимала его на виду у солдат. И, бывало, бронегруппа подолгу ожидала на трассе у госпиталя, солдаты успевали сбегать в полковой военторг, выспаться в машинах, пока замкомбата пропадал у «своей сестрички». Через час-другой она провожала его в наспех застегнутом халатике, в мягких тапочках на босу ногу.

Ей-то и собирал сливы таджик, тряся корявые деревья, подбирая с земли фиолетовые, в восковой дымке плоды. Сад обильно плодоносил, питал заставу. Хозяева, его насадившие, не появлялись после того, как кишлак за горой был подвергнут бомбоштурмовому удару. В кишлаке закрепился душманский отряд, спаливший тридцать «наливников». Прилетевшие самолеты уничтожили базу мятежников. Теперь таджик набирал в саду сливы, и все ждали, когда он вернется с ведром и можно будет ехать в полк.

Три сержантских кейса, одинаково черные, с блестящими замками, стояли под маскировочной сеткой. Вагапов смотрел на свой, отмеченный красной ниткой. Синие джинсы «монтана» — для себя. Цветастый индийский платочек — для матери. Складные ножички с перламутровой рукояткой — для брата. Вот и все, что вез с войны.

Другое, добытое на войне, что присутствовало среди разрушенных кишлаков, искореженных металлических груд, что тревожило, зажигало зоркостью зрачки часовых, оставляло в полуденном небе белые мохнатые струйки, а в небе ночном — красные, жгучие линии, то беспощадное, что вспыхивало на тусклой броне, мерцало в окулярах прицелов, — этого он не хотел забирать. Оставлял здесь.

— Вагапов, а ты что скучаешь? Пойди водички из речки черпни. — Капитан протянул ему флягу. — Холодненькой хочется, а то нутро жгет, растуды мозги!

Принимая флягу, Вагапов видел, как мучается жаждой замкомбата, какие липкие, вислые у него усы и в провалившихся, усталых висках блестят мелкие капельки пота.

Он прошел краем сада, обходя плоды, раздавленные солдатскими каблуками. Придерживался тропинки, зная, что в