Третий тост - Александр Андреевич Проханов

люди, которых плен брали, хороший, бедный люди! — переводил таджик, пропитываясь словами старцев, сначала словно расширяясь, увеличиваясь, становясь вместилищем слов, а потом уменьшаясь, опадая, передавая накопленные слова Мокееву. — Племянница Момада, брат и дедушка! Воевать не ходи! Дома землю рыл, овец гонял!.. Хороший, невоенный люди!

— Пусть отдадут солдата, — резко отвечал Мокеев. — Пусть Момад отдаст солдата! У меня минометы! Буду говорить минометами! Я кишлак не обстреливаю, соблюдаю мир, договор! Вы, старейшины, тоже должны соблюдать договор! Скажите Момаду, пусть вернет солдата, тогда получит своих! Если нет — заговорят минометы!

Таджик переводил страстно, жарко, выставлял ладони, словно подносил на них старикам то ли поднос с караваем, то ли мину. И те внимали, поглаживали бороды, пропускали сквозь корявые, темные пальцы белые, пенящиеся космы.

— Они говорят, шурави сидел виноградник. Люди Момада пошли, брали кишлак. Сидит кишлаке. Пусть командор даст Момаду дедушку, брата, племянницу, а Момад отдаст шурави. Надо быть хорошо! Надо мир, договор! Минометы не надо!

— Жду час ровно! Через час верните солдата! Выводите его к заставе! Мы отдадим вам пленных! Жду ровно час! Потом заговорят минометы!

Старики понимали, кивали. Медленно, держась друг за друга, упираясь палками в землю, удалялись от заставы. Переходили бетонку, углублялись в кишлак.

И снова он сидел на солнце, глядя, как минометчики раскатывали брезент, перетаскивали ящики. Круглились, лучились тонкими воронеными радугами овалы минометных стволов. Он думал о Синицыне, сидящем где-то там, за бетонкой, среди желтых глинобитных стен. И о Лобанове, лежащем на операционном столе с красной, пульсирующей ранкой. Стрелка на его часах скакала, отсчитывала на циферблате секунды.

Прошел час. И еще полчаса.

— Идут, товарищ капитан! — крикнул наблюдатель. — Показались!

Мокеев не пошел их встречать, остался сидеть. Направил бинокль на въезд, смотрел, как вышагивает замполит, а за ним, торопясь, пестрой горсткой, в сопровождении автоматчиков следуют пленные. Навстречу, отделяясь от кишлака, выходил человек, появлялся ишак. На седле, перекинутый, переломанный надвое, лежал тюк, и в этом тюке угадывалось тело, перемотанное, завернутое.

Они сближались, сходились на бетонке и, сойдясь, мгновенно распались. Ишак с поклажей в окружении солдат двинулся на заставу, а отпущенные пленные бегом, подгоняемые человеком, устремились в кишлак. Было видно, как мужчина взял на руки приотставшего мальчика и бегом, подпрыгивая, догнал остальных.

Автоматчик вытягивал ишака под уздцы, привел его на заставу, остановился у входа в столовку. Все сбежались, окружили серого, пятнистого, под тряпичной попонкой ишачка, на котором лежала поклажа. Свернутая в рулон кошма была перетянута, перевязана веревкой. С одного конца высовывалась золотистая бритая макушка Синицына, а с другого — торчали его ноги в ботинках.

Мокеев протиснулся сквозь кольцо обступивших солдат, приказал:

— Ну что глядите!.. Снимайте!..

В несколько рук стянули, гибко распрямили, уложили рулон на землю. Штыком-ножом распороли веревку. Стали раскручивать, раскатывать кошму, и завернутый Синицын крутился вместе с рулоном — башмаки, макушка, — и, когда кошма развернулась, он вдруг выпал из нее, лег на спину лицом вверх, прижав к бедрам руки, чуть развалив в ступнях измызганные ботинки.

Все наклонились, смотрели. Лицо Синицына было бледным, с приоткрытым ртом, с изумленно глядящими глазами, над которыми слабо и мучительно приподнялись брови. Маленькая родинка нежно темнела на лбу. Он был без ремня, рубаха навыпуск, и его штаны были в пятнах земли, ружейного масла, пищевого жира, а худые пальцы, сжатые лодочками, касались бедер. Под ногтями чернела грязь.

— Наркотика дали… Усыпили… — Кто-то тронул Синицына, пытаясь его разбудить.

Мокеев схватил запястье Синицына, пытаясь прощупать пульс. Худая, хрупкая рука была теплой, но уже теряла тепло, уже была холодней живой, горячей руки. В глазах, остекленелых, направленных в небо, застыло недавнее и уже неизменное выражение страха, изумления, просьбы, невысказанной, остановившейся, погрузившейся в остывающую голубизну.

Мокеев ощупывал его худое под рубахой тело. На мгновение прижался ухом к груди, надеясь услышать биение сердца. Быстро, неловко стал расстегивать пуговицы на рубахе, открывая грудь. Рубаха раскрылась, и на узкой, впалой груди под соском обнажилась тонкая малая ранка, уходящая в глубину. Она была без крови, без запекшейся корки, чистая, почти сухая, с чуть видными слипшимися краями, сквозь которые в худую грудь проникло лезвие ножа, оставалось там, окруженное бьющейся, проколотой, умиравшей плотью, а потом выскользнуло обратно. Должно быть, его держали при этом несколько сильных, мускулистых рук, давая сердцу вытолкать кровь на землю. А когда стекла и замерла последняя капля, те же руки омыли рану, склеили аккуратно края, надели и застегнули рубаху, закатали тело в кошму.

Все молча смотрели на Синицына, на его бледный лоб с родинкой, на приоткрытые губы, в которых остыл, задержался последний негромкий стон. И Мокееву казалось, что этот стон был обращен к нему, его молил о спасении, его укорял и винил.

И этот услышанный жалобный стон вдруг помутил его разум. Будто солнце, возгоревшись, ударило в мозг бесцветной вспышкой, прожгло изнутри глазницы, стало кататься в голове стучащим шаром. И в этих ударах, изжигавших сознание, были звериная тоска, ненависть и бессилие, невозможность вырваться из этой войны, где действовали вероломство, безумие, не имевшая скончания жестокость. И среди этой войны, истребленных кишлаков, растерзанных в клочья машин было бледное, детское, несчастное лицо Синицына с родинкой над поднятой бровью.

— Огонь, — прошептал он, чувствуя, как слепнут глаза. — Огонь, — повторил он хриплым свистящим выдохом. — Минометы!.. Огонь!.. — заорал он, выбрасывая руки с кулаками в сторону минометчиков, толкая их к минометам.

С наблюдательного пункта, впиваясь биноклем в кишлак, он смотрел, как рвутся среди глинобитной лепнины красные пузыри, расшвыривают острые космы дыма.

— Огонь!.. — кричал он. — Огонь!..

Связывался с полковой артиллерией, слышал длинные, пологие свисты, гулкие, сухие разрывы. И снова лязганье и рев минометов. Кишлак окутался дымом, черным, смоляным, в котором взлетали рыжие, колючие искры. И из этого пекла и дыма по другую сторону кишлака по узкой горной дороге вырвалась конница — рассеянный ворох всадников, пестрые наездники. Бинокль приближал, увеличивал их повязки, накидки, конскую сбрую, проблеск оружия.

— Огонь! — кричал он. — Цель триста десять!.. Уходят, суки!..

Отряд Момада галопом покидал село, исчезая в предгорьях. Взрывы мин