Третий тост - Александр Андреевич Проханов

стороне, окружая заставу, тянутся минные поля. И случалось, в ночи раздавался глухой одинокий взрыв. Подрывался архар, желавший проскользнуть под звездами затихшую бетонку, или злополучный крестьянин, пробиравшийся к своему наделу, к пересохшему арыку, к неубранной ниве.

Река струилась, зеленая, яркая, пахнущая свежестью. Зажигала прибрежные камни, зеркально слепила. Вагапов присел у воды, развинчивая флягу. И на мокром плоском камне среди мелких радужных брызг увидел птицу. Маленькая, желтогрудая, с черными бусинками глаз, с колючим клювиком, она упиралась в мокрый камень хрупкими лапками. Смотрела на Вагапова, чуть вздрагивала хвостом.

Он замер, перестав развинчивать флягу, боясь спугнуть птицу. Она, обитательница этих камней и зарослей, фруктового сада и брызгающего потока, смотрела на него, явившегося в ее владения. Ему показалось вдруг, что она, бессловесная, с крохотным сердцем, с немигающими черными глазками, угадывает его мысли и чувства. Знает, что он уезжает. Знает все об этой придорожной заставе, населенной чужаками. Все эти годы наблюдала за ними, за их дымными машинами, строительными работами, громыхающими боями и тихими трапезами. Видела, как уносятся с заставы, крутя пулеметами, транспортеры, возвращаются обратно с лежащими на дне убитыми и ранеными. Видела, как катят, блестя лобовыми стеклами, колонны КамАЗов, пронося толстые масленые цистерны. И как взрываются, брызгают эти цистерны жидким огнем. Видела легкие, бесшумные цепи стрелков в шароварах и просторных накидках, пробегавших над речкой в свечении звезд. Знала все о боях и страданиях. И когда пришельцы уйдут, утянут с собой зловонное железо, и вернутся в сад земледельцы, отстроится заново, заклубится дымками кишлак, и все позабудется среди цветущих деревьев, — эта птица с желтой грудкой будет молчаливо помнить его, Вагапова, присевшего у потока.

Птица вспорхнула и волнисто улетела вниз по реке, бросив в воду малую каплю.

Вагапов наполнил флягу, видя, как серебряной воронкой втягивается в горловину вода и тяжелеющая фляга уходит ко дну. Завинтил крышку, положил флягу на камень. Медленно по локти опустил руки в воду, чувствуя холодное скольжение струй, плотное давление потока.

Река, рожденная от чистых вершинных льдов, протачивала ущелье, изливалась в долину, растекалась по бесчисленным рукотворным каналам, выкопанным арыкам и руслам. Поила нивы, дома, сады. Превращалась в сок яблонь, в молоко, в виноград. И он, Вагапов, держал ладони в потоке между синими заоблачными ледниками и янтарными виноградными лозами.

Он шевелил руками в потоке. Смывал с них пот, нагар, застарелую, въевшуюся в мозоли и царапины грязь. Смывал с них засохшую кровь, свою и чужую. Прикосновение оружия, бинтов, пластмассовых шприцев. Смывал с них запахи паленых волос и жареного мертвого тела. Зловоние солярки и убитой, раздувшейся на солнце скотины. Смывал с них проблеск вертолетных винтов и тусклые, дымные взрывы. И тот «наливник», что летел под откос, цепляясь за скалы, перевертывался в падении, оставляя в воздухе красные пузыри. Он смывал с рук войну, все прожитые на войне дни и ночи, отдавал их реке, и она растворяла это, уносила, ввергала в бесконечное круговращение воды, превращала в лепесток, зерно, росинку.

«Домой!» — думал он облегченно, вынимая из реки мокрые руки. Взял флягу, двинулся обратно, к заставе.

Ведро слив стояло у колеса транспортера. Капитан глотал сливы, выплевывал косточки, и они со стуком ударялись о броню.

— А ты говоришь, насквозь пробивает! — показывал он Клубничкину прилипшую к железу косточку. — Ты в своей коробке, как у Христа!

— Если бы, товарищ капитан, «духи» косточками стреляли, мы бы с вами всегда со сливами были. В госпиталь не с пустыми руками являлись! — ответил Клубничкин, любимец командира, знавший о нем всю подноготную, прощавший ему все слабости.

— Давай заводи, растуды мозги! А то по кумполу заработаешь! — беззлобно ругнулся замкомбата. Вынул изо рта косточку, кинул в Клубничкина и промахнулся.

Головнев прощался с заставой. Провожать его вышли немногие — те, что бодрствовали в этот полуденный час. Другие отдыхали после ночных нарядов, полуголые, разбросавшись на железных койках. Третьи дежурили на выносных постах вдоль дороги — только к вечеру, после провода последней колонны, их привезут на заставу.

Головнев пожимал руки солдатам, кого-то хлопнул по плечу, кого-то легонько ткнул в бок. Обнял ефрейтора, стоявшего перед ним в расстегнутой рубахе.

— Теперь будешь спать на моей койке, Андрюха, — услышал Вагапов. — Одеяло тебе оставляю, а под матрасом — фонарик…

Солдаты смотрели на отъезжавших с завистью, почти с укоризной. И одновременно радовались за них, напутствовали добрым словом.

— Вперед! — Замкомбата, шмякнув о броню худым телом, взгромоздился на транспортер. — Слюни пускать кончай!

— Разрешите, товарищ капитан! Разрешите попрощаться с горной страной! — Красуха, не дожидаясь ответа, взял у часового автомат и, крутанувшись, приседая на месте, выпустил длинную, веером, очередь по окрестным горам, по реке, по близкому саду, далекому разоренному кишлаку, по синему леднику, покрывая пулями эту проклятую, ненавистную землю, мстя ей напоследок за все мучения и горести. — Чтоб во сне тебя не видеть! — зло и яростно сплевывая, он вернул часовому оружие.

— Давай, дембеля, вперед! Головнев, за пулеметчика! — приказал капитан.

И все трое, побросав в люки кейсы и вещмешки, вцепились в уступы и скобы отъезжавшей железной машины.

Они мягко катили вниз по трассе, притормаживая на крутых поворотах, плавно вписываясь в просторные петли. Замкомбата свесил ноги в командирский люк, подставлял остроносое лицо горячему воздуху. Встречный ветер иссушал его, выдувал остатки хмеля, прижимал к щекам высыхающие усы. Чуть виднелась из люка макушка водителя. Головнев, невидимый, сидел под броней, переводил пулеметный ствол слева направо, если слева открывался откос с рекой, а справа возносилась гора, — вел стволом по вершине. Красуха вцепился в крышку заднего люка, щурился, скалил желтые зубы, мычал, высвистывал бессловесную песню. Вагапов прижался боком к броне, подстелив под себя промасленную телогрейку, чувствуя виражи и изгибы спуска как встречное, сквозь телогрейку, давление железа. Вцепился в скобу, следя за мельканием склонов.

Дорога была пустынной. Прошли навстречу две «татры» с серебристыми цистернами. Прохрипел на подъеме встречный «бэтээр» в черной выхлопной гари. Прошествовали обочиной четыре верблюда, ишачок с понурым погонщиком.

Посты вдоль дороги провожали их взглядами. Было солнечно, душно. Солдаты на постах были без касок, дремали под броней машин, в чахлой