Третий тост - Александр Андреевич Проханов

Отвезут к самолету, и «гробовщик», набитый тяжелыми ящиками, улетит за хребты.

Он понял, что он в морге и жив и сейчас потеряет сознание. Его живого замуруют, запаяют, и он больше никогда не оживет, навеки исчезнет во тьме.

Эта мысль показалась жуткой. Не морг, не трупы, не сладкое тлетворное зловоние, а мысль, что он потеряет сознание и его заколотят в гроб.

— Помогите! — позвал он. Но вместо зова был слабый свистящий клекот, отозвавшийся резью в груди.

Он понимал, что ранен, истек кровью и может в любой момент умереть. В его исстрелянном теле, среди болей и хрипов, там, где в груди пролетели пули, возникла, слабо забилась, стала пульсировать живая сила и страсть.

«Жить!.. Домой!.. Не умру!..»

Опираясь на перебитые руки, он стал перебираться через твердое, холодное тело Головнева, задевая голой грудью его локти, плечи, растопыренные пятерни. Карманы брюк Головнева были вывернуты, и на досках при свете луны блестел кружок. Вагапов угадал в нем рубль, что служил Головневу амулетом, спасал от смерти.

Он стал карабкаться на жирного, огромного интенданта, и жир был твердый, застывший. Вздутый живот под тяжестью Вагапова медленно, неохотно вдавился.

Вагапов упал с нар, ударился о земляной пол, но сознания не потерял. Сознание становилось ясней, содержало в себе единственную мысль: «Не умру!.. Домой!..»

Он подполз к двери и лбом толкнул створку, открыл ее, выполз наружу.

Небо было белесым, беззвездным. Луна недвижно светила, окруженная голубоватым сиянием. На сорном дворе что-то поблескивало — то ли камни, то ли осколки стекла.

Он увидел у саманной стены банки с жидкостью, корытце с оловом, прислоненный к стенке паяльник.

Полз, цепляясь за бугорки и неровности, повторяя: «Мне жить!.. Мне домой!..»

В одном месте ему попались на дороге носилки с чем-то липким, скользким. На брезенте, мерцая под луной, застыли сонные мухи. И он, оползая носилки, устремляясь к воротам, чувствовал невидимую, проведенную кем-то впереди него линию: «Домой!..»

Солдат-узбек стоял на посту у госпиталя, там, где кончались палаты и за прачечными, кубовыми в отдалении тянулось низкое строение морга. Караульный, тоскуя, прятался в тени сухого дерева, смотрел на мертвенные кольца луны, вдыхал тревожный, мучающий запах распиленного леса, вслушивался в ночь, где редко, одиноко звучали случайные выстрелы. Солдат был новобранцем, еще не участвовал в боях, ждал, что его пошлют на операцию и там убьют.

Он увидел, как через пустырь с бугорками, окруженными тенью, кто-то ползет. Вначале он решил, что это собака, но, вглядываясь, узнал человека. Человек был голый, припадал к земле, замирал, опять начинал ползти. Караульный взвел автомат и нацелил на ползущего, ждал, когда тот приблизится, чтобы разрядить магазин в голову «душмана». Он дождался, когда человек выполз на открытое место, замер, бледный, белесый под луной, что-то слабо бормоча и высвистывая.

Прежде чем выстрелить, часовой крикнул цифровой пароль: «Четыре!» Человек на земле поднял на его крик голову и опять уронил.

Часовой крикнул: «Стой! Стрелять буду!» И в ответ с пустыря прозвучал слабый умоляющий стон.

Часовой, держа на весу автомат, осторожно пошел к лежащему, и, когда приблизился, голова снова приподнялась, на бледном, освещенном луною лице открылся черный рот, и слабо, чуть слышно, прозвучало:

— Домой!..

Потом он не приходил в себя целые месяцы. Его переносили с операционных столов под капельницы. Он бредил, чувствовал свои раны, как огромные пропасти, черные, пробитые в горах туннели. В эти туннели въезжали дымные, груженные боеприпасами колонны. Сквозь них неслись «бэтээры», крутя пулеметами. В них врывался огненный, осевший на покрышки «наливник». Сквозь раны пикировали вертолеты, проходили караваны с оружием. Шли лишенные крова толпы — голодные погорельцы и беженцы. Сквозь его раны проносилась война, и он хрипел и мычал, стараясь вырвать иглу из вены, выплюнуть липкий, накрывавший губы намордник.

Сквозь ужас и бред, утягивающий его в черно-красную преисподнюю, вдруг возникало что-то белое, неясное, заслоняя от близкой, готовой его поглотить бездны. Он неслышно повторял: «Домой!..»

Он очнулся через несколько месяцев в палате. Было светло, безлюдно. За окном была белизна — шел снег. Близко от стекла тянулась черная корявая ветка дерева, и на ней во всю длину лежал снег. И он смотрел, не мог наглядеться на зимнюю, покрытую снегом ветку.

СЕДОЙ СОЛДАТ

Николай Морозов, еще недавно первокурсник филологического факультета МГУ, а теперь рядовой роты, оборонявшей отрезок горной дороги, служил в Афганистане два месяца. И все эти месяцы в расположении полка, куда доставил его самолет, и здесь, у трассы, ему снились домашние московские сны.

Будто в день рождения Пушкина он пришел к памятнику. Кругом у граненых фонарей толпится нарядный народ. Кладут цветы, кто-то читает стихи (какая-то девушка в больших очках), «Анчар» или «Эхо», и следующая очередь его, Морозова. Он перешагивает низкую, из бронзовых листьев цепь. Ступает на цветы. Ему страшно, сладко. Видна улица Горького, блеск машин, квадратные часы на фонарном столбе. Из толпы глядит на него Наташа, невеста. Он видит ее близкое лицо. Готов читать «Полтаву». Но стихи, такие знакомые, ускользают — ускользают пехотные полки, кавалерия, скачущий царь. Он гонится за ними, перескакивает через цепь, мимо Наташи, растерянной, умоляющей, зовущей его обратно.

Он проснулся от команды «Подъем!», совершая быстрый, мучительный переход от сна к яви. И этой явью был сосед по койке Хайбулин, ловко вталкивающий ногу в большой ботинок.

Хайбулин служил второй год. Подошвы его ботинок были стерты об афганские камни и шершавую броню транспортеров. Он мог позволить себе резкость с молодыми солдатами: под обстрелами хлебнул «афгана», готовился к увольнению. Все в этом резком, чуть грубоватом ефрейторе вызывало у Морозова протест. Казалось проявлением неумного, злого высокомерия, с которым приходилось мириться.

Утро было таким же, как вчера, как все эти дни. Прохладные розоватые предгорья, еще не