Третий тост - Александр Андреевич Проханов

вышел второй комбайн, третий. Одинаковые, красные, они осторожно и одновременно уверенно двигались сквозь горячий камень к невидимой, им известной ниве, воде, борозде. И Морозов, ловя зрачками прилетавшие от них лучи света, чувствовал их алую жизнь, наполнившую низину. Ласкал глазами их мирные, для соломы и хлеба созданные очертания.

Вереница комбайнов прошла. Следом — грузовики с мешками, с наколоченными на борта транспарантами в белой афганской вязи. В кабинах на мешках сидели люди в чалмах, а в одном грузовике на кулях устроились музыканты. Наверх, в окоп, долетали звуки дудок и барабанов. Они с Хайбулиным вылезли, вглядывались в пестрые одежды играющих, в их повязки и бороды. Те заметили их с дороги, замахали, заиграли сильней, и Морозов махал в ответ.

Ему жаль было отпускать за уступ эту азиатскую музыку, славящую будущий, еще не посеянный урожай, эти хлебные кули, эти алые комбайны. Он напутствовал, благословлял их, желал им добра.

Два «бэтээра» прошли в хвосте колонны, чутко шаря усиками пулеметов по горячим гребням и осыпям.

— Дойдут, куда они денутся! — сказал Хайбулин. — Дойдут в кишлаки!..

Морозов представил, как по трассе солдаты бережно, на больших ладонях, переносят через перевалы алые машины, пригоршни хлеба, музыкантов с барабанами и дудками.

И в тот момент, когда транспортеры исчезли и гул колонны стал глохнуть, впитываться в камень, Морозов почувствовал приближение опасности. Это напоминало легкую, пробежавшую по солнцу тень, кончившуюся перебоем сердца. Тревога, как ветерок, пронесла по небу несуществующее облачко, и Морозов, оглядываясь, стремился понять, что это было. Кругом пустые, белесые, опадали откосы. Не было причин для тревоги. Не было источника опасности. Морозов осмотрел автоматы, плоско, стволами наружу, лежащие на бруствере, зеленые клубеньки гранат, круглые, с тусклым свечением каски.

«Померещилось!» — подумал он, проталкивая сквозь сердце невидимый тромбик тревоги, растворяя его в ровном дыхании.

На соседней, зеленовато-пятнистой горе послышалось блеяние, звон колокольцев, долгий повисший в воздухе окрик. Через вершину на травянистый склон стало перетекать стадо коз. Бестолково разбегались, утыкались в пучки зелени и снова скачками бежали под кручу. Пастух, в долгополом одеянии, в грязно-белой повязке, возник на вершине, опираясь на посох. Подпасок, мальчик в тюбетейке, в бирюзовой рубашке, засеменил наперерез стаду, не пуская его в долину. Морозов смотрел на них. Не было в них опасности, а был в них мир и покой, признак близкого кишлака, куда хотелось ему заглянуть. Увидеть поближе глинобитные каленые стены, низкие, вмурованные в них двери, дворик с каким-нибудь глянцевитым остриженным деревом, деревянный помост с ковром, медный с тонким горлом кувшин. Но пока не довелось ему увидеть афганский домашний очаг. Мимо кишлаков на скорости проносили его бронетранспортеры. Так же на скорости, сквозь бойницу, он увидел Герат. Огромный, бугрящийся, желтый, словно барханы, с высокими, похожими на фабричные трубы минаретами. Город казался горячей каменистой пустыней.

— Козы у них интересные! Маленькие, как кошки, и лохматые! — заметил Хайбулин. — У моей тетки в Уфе козел был. Громадный, злющий. Грузовик мог рогами перевернуть! А это разве козы?

Стадо медленно разбредалось по горе. Пастух и подпасок, редко покрикивая, шагали по склону, управляя движением коз.

И опять легчайшее дуновение тревоги прошелестело над Морозовым. Оставило в воздухе едва заметную, из света и тени, рябь.

По трассе прокатил грузовик — высокий фургон в золотистых и розовых метинах, в бесчисленных висюльках и наклейках. Над кабиной был сооружен дощатый короб, и в нем тесно сидели крестьяне.

Внезапно пастух на горе тонко вскрикнул. Взмахнул руками и, упав навзничь, стал колотиться затылком, хребтом, так что козы испуганно от него побежали, открывая пустые серо-зеленые пролысины. Мальчик-подпасок замер, оглянулся на жалобный крик. Пастух кричал и катался. Чалма его отскочила. Были видны дрыгающие ноги в лохматых штанинах. Слышался булькающий, причитающий крик.

— Что с ним? — спрашивал Морозов, пораженный этим внезапным жалобным воем.

— А кто его знает! — тревожно вглядывался Хайбулин, натягивая рубаху, подставляя ухо визгливым, перекатывающимся через лощину выкрикам. — Может, припадочный. Или змея укусила. Или скорпион. Их здесь, сволочей, полно! Самое ядовитое время!

Пастух замер недвижно. Мальчик мелким скоком, мелькая голубым, подбежал, склонился, и оттуда, где были оба, донесся тонкий детский плач.

— Умер, что ли? — Хайбулин всматривался через прозрачное пространство солнечного сухого воздуха, увеличивающего, как огромная линза, соседний склон с козами, с лежащим человеком и мальчиком. — Это они с виду крепкие, жилистые, а внутри хилые! Болеют! Может, сердце лопнуло? Походи-ка ты по горам, по солнцу! Старик, вот и лопнуло!

Пастух шевельнулся, заелозил ногами. Было видно, как один башмак его соскользнул и смутно забелела голая стопа.

— Жив! — воскликнул Морозов. — Я пойду посмотрю! Надо помочь! Может, бинт! Может, жгут! Что ж, он так и помрет у нас на глазах? Пойду! — И он, похлопав по индпакету, повинуясь порыву сострадания, был готов легким скоком выпрыгнуть из окопа.

— Стой! — властно остановил его Хайбулин. — Куда суешься! Я пойду! А ты давай наблюдай, если что, прикроешь! — И в этом запрещающем окрике Морозов вновь уловил заботу «старика» ефрейтора о нем, новобранце.

Ефрейтор поднял флягу с водой, прихватил автомат и, покинув окоп с мелкой осыпью катящихся камушков, стал спускаться в лощину. Морозов держал оружие, смотрел, как Хайбулин переходит сухое русло, разделявшее подножия двух гор, распугивает пасущихся коз, приближается к лежащему пастуху и мальчику с бледной каплей лица, с желтой каймой тюбетейки. Ефрейтор балансировал на невидимой тропке, раскачивал рукой с автоматом. Казался вышитым на горе. Вдруг близко, из-за спины Морозова, раздался выстрел. Ефрейтор, словно его оторвали от горы, стал падать. И Морозов молниеносно, с ужасом прозревая, понял: случились обман и несчастье. Пастух — не пастух, а оборотень, переодетый враг, в которого надо стрелять, и надо стрелять в кого-то еще, близкого, стремительно налетавшего сзади. Он не успел развернуться, поднять от камней оружие. Что-то взметнулось рядом, пыльное, серое, и страшный крушащий удар в не прикрытый каской затылок поверг его в глубь окопа. Погасил гору и небо.

Он очнулся, и первое, что увидел выпученными, налитыми слезами и кровью глазами — непрерывно струящееся течение земли. Размытые, исчезавшие и возникавшие камни. Белесый шерстяной овал, к которому прижималось его лицо,