Третий тост - Александр Андреевич Проханов

когда он падал с велосипеда или приходил после потасовки с товарищами с шишкой на лбу. Охая, она ловко, нежно накладывала ему на больное место край мокрого полотенца. Это воспоминание о красном стремительном велосипеде, на котором, легкий, счастливый, мчался по набережной, — это воспоминание здесь, в саманной темнице, обернулось мгновением абсурда. «Я? Со мной? Неужели?..»

Все сильнее хотелось пить. Напротив вдоль улицы тянулась глиняная, горчичного цвета стена, над которой чуть заметно стекленела листва. Виднелась корма осевшего транспортера, и над ним, из-за другой стены, подымался лепной куполок мечети, вырезанный из жести, косо торчал полумесяц.

К решетке подбежали дети, совсем маленькие, босые. Мальчик в красных порточках просунул в щель ладонь и на ней протянул Морозову какие-то черепки и листочки. Охранник резко крикнул, надвинулся усатым лицом, шлепнул его по руке. Черепки и листочки просыпались. Мальчик заплакал и убежал. Было слышно, как засмеялся сидящий у стены охранник.

Морозов ищущим взглядом обшаривал стены, пол, потолок, пытался зацепиться за какую-нибудь щель или трещину — может быть, отыщется лаз, может, возможен побег. Но потолок, стены, пол были сплошными и гладкими, монолитно-сухими и твердыми. И только светилась дверь с крепкой деревянной решеткой, за которой, не страшась солнцепека, сидели бородатые стражи.

По улице процокал ослик с мешками. Погонщик в чалме, выставив острую бороду, понукал его тросточкой. Прошли крестьяне, измученные, почти черные, запыленные, неся на плечах кетмени. Их усталые, сутулые спины говорили о недавней работе, о близком поле. И Морозову показалось, что они торопятся пройти и смотрят на клеть с состраданием. Промчался всадник, мелькнул вдоль решетки винтовкой, оставив после себя облако мучнистой, неохотно оседавшей пыли. И Морозов, глядя на эту пыль, погрузился в унылое созерцание, чувствуя боль в затылке, жжение на пересохших губах.

На улице послышались возгласы, негромкое тоскливое мычание. Двое мужчин тянули на веревке тощего упиравшегося бычка. Третий шел следом, неся медный начищенный таз. Подгоняли бычка, колотили палкой по худой содрогавшейся спине. Таз позванивал, отсвечивал солнцем, и казалось, бычка ведут под музыку. Подвели к стене. Остановились, отдыхая, галдя, крутя головами в чалмах. Бычок опустил к земле голову, смотрел исподлобья. И Морозов вдруг уловил сходство между бычком и сидящим в углу солдатом: те же мягкие, пухлые губы, смуглый голый лоб, мерцающие белки и угрюмо-затравленный взгляд. Это сходство поразило его. Он переводил взгляд с притихшего на земляном полу солдата на бычка, стоявшего на жаре у рыжей глинобитной стены. Зеленая корма транспортера виднелась за белой рыхлой чалмой и медным тазом.

Один из пришедших закатал рукава, распахнул полу, открыл широкий пояс с металлическими бляшками. Вынул из чехла небольшой нож. Проверил его остроту, проведя пальцем, поднял лезвие вверх, к солнцу. Повернувшись к бычку, обнял его голову, накрыл ворохом своих одежд и, казалось, что-то шептал ему, бормоча долго и ласково, касаясь чалмой. А когда распрямился, бычок выпал из его объятий. Лежал у стены в пыли, дергая перерезанной шеей, высовывая язык, закатывая розовые белки. Из скважины в горле била черная кровь.

Трое стояли над ним. Один держал медный таз, и казалось, он подставляет нагретую медь к голове бычка, чтобы тот, как в зеркале, мог видеть свое предсмертное отражение.

Тот, что закатал рукава, быстрым, ловким движением просунул нож бычку в шею, легонько повернул, и голова отпала, словно отвернулась гайка, державшая ее. Другой наклонился и поставил голову на отрезанные позвонки. И она стояла у желтой стены, вывалив розоватый язык, приоткрыв пухлые губы.

Морозов, ужасаясь, водил зрачками от слепящей горчично-желтой стены, где совершилась казнь бычка, сияла страшная медь и торчала корма транспортера, в сумеречный угол темницы с беззвучно сидевшим солдатом. Казалось, заклание совершалось для них. Входило в какой-то жестокий, хорошо продуманный план. Ритуал, который начался еще в пути с заунывной песни наездника, продолжился в селении под выкрики грозного старика, под угрюмое лопотание толпы. И этот ритуал, включавший убийство бычка, звяканье медного таза, должен завершиться его, Морозова, смертью. Его готовились принести в жертву неведомому, непреклонному богу, царившему в жарких ущельях, глядевшему с бронзовых бородатых лиц, из угольно-фиолетовых глаз.

Бычку отсекли копыта. Из стены торчала балка. Через нее перекинули веревку и подвесили тушу. Сдирали шкуру, просовывая внутрь руки, ударяя кулаками в белую похрустывающую мездру, распарывая прозрачные пленки. Красный воздетый бык, кровеня мясников, брызгал на стену, качался, и они в шесть рук тискали его и мотали.

И такое безумие охватило Морозова, что он вскочил, стал быстро говорить солдату:

— Слушай, давай с тобой вместе!.. Не дадимся!.. Как только войдут!.. Пусть попробуют!.. Мы вдвоем!.. Вырвем винтовку!.. Бежим!.. Убьют так убьют… Лучше от пули!.. Только не так!.. Мы ведь с тобой!.. Понял меня или нет?..

И тот, заражаясь его страстью, что-то отвечал, указывал куда-то сквозь стены, сжимал кулаки, словно стискивал дрожащие рукояти пулемета. Что-то прорезал, пробивал. Ахал, разводя руки в стороны, — рисовал взрыв, боль, падающих товарищей. А потом прижался к Морозову, и оба они, молодые, измученные, стояли с колотящимися сердцами. Остывали, садились к стене. Афганец достал из кармана тонкий квадратный платок. Расстелил в стороне на полу. Отвернувшись от Морозова, опустился на колени и стал молиться. Морозов смотрел на молящегося солдата, на желтую стену, где в умелых руках качалась и хлюпала туша.

Он сидел, закрыв глаза, и день казался огромно-тягучим. Утро, когда, проснувшись, голый по пояс, гремел жестяным умывальником и добродушный силач Филимонов брызнул ему в лицо, а он в ответ плеснул ему из кружки на голову, а потом вместе подносили к столу еще горячий, испеченный хлеб, и пекарь-казах Ермеков прикрикнул на него за то, что не удержался, сунул в рот подгоревшую корочку, и по дороге, алые, шли комбайны, играли дудки и бубны, — это утро было удалено в бесконечность. В другую жизнь, столь же далекую, как и та, в которой мать подходила к его детской кровати. Улыбалась в пятне морозного солнца, надевала ему чулки, предварительно согрев их на батарее, а он капризничал, не давал ей свою белую маленькую стопу. Теперь в его жизни были отсеченные телячьи копыта, жжение во рту, потрясенное, стиснутое ожиданием сердце.

Заурчал неожиданный для этого первобытного селения мотор. Приблизился. Мимо решетки в бурунах пыли проехала светлая машина-фургончик. И сквозь поднятую