Третий тост - Александр Андреевич Проханов

и по-английски произнес: «Добрый вечер! Добрый вечер!» Перемотал назад и, следя за стрелкой чувствительности, прослушал свой записанный голос: «Добрый вечер! Добрый вечер!» И то, как внимательно, бережно он обращался с прибором, почему-то убедило Морозова, что ему, Морозову, пощады не будет: вся его жизнь, вся сила будут подключены к хромированному прибору, выпиты до конца.

— Я предлагаю тебе, Николай, союз! — Англичанин смотрел на горы с наслаждением, сильно вдыхал свежий воздух с горьковатой пряностью невидимых трав. Морозов воспаленными, тоскующими по влаге губами ловил тот же воздух, надеясь остудить, оросить горящую гортань. — Я исхожу из того, что мы с тобой — два европейца. Люди одной культуры, одной цивилизации, одного материка, если хочешь. Не нам с тобой гибнуть за азиатское дело, ну его к черту! Я буду несказанно рад, когда мой «боинг» из Карачи возьмет курс на Лондон… Понимаешь, вся эта наша внутренняя европейская рознь — Лондон, Париж, Москва, — все это временно. В будущем нам придется быть вместе. Жить вместе, думать вместе, сотрудничать и, быть может, сражаться вместе. Против этой же Азии. Против желтого мира, который грозит вам, русским. И против черного, цветного, который грозит нам. И вот, исходя из этой посылки, я предлагаю тебе союз. Мы — друзья. Мы — союзники! Ну не союзники, так сотрудники! Считай, что я принимаю тебя на время в штат агентства Рейтер. — Он весело смеялся своей шутке, и Морозов, весь начеку, ожидал основной атаки. Понимал — она впереди, и лукавая болтовня англичанина — лишь искусная уловка спеца, стремящегося запутать и сбить. Стеклышко в панели прибора, ручки и рычажки диктофона нацелены на него, как были нацелены линзы на лицо солдата-афганца. И здесь, у прекрасной горы, длится все тот же жестокий и беспощадный спектакль.

Гора у подножия темнела, а на красной вершине появился угольный цвет. Дальняя, другая гора стала прозрачно-зеленой, словно в небо вставили глыбу льда.

— После того как мы сделаем запись, ты будешь в полной безопасности. Как только запись пройдет в эфир, о тебе узнают, тобой заинтересуются, тебя станут искать. Станет просто невозможно, чтоб ты бесследно исчез. Я сделаю все, поверь, чтоб тебя переправили в Европу, по линии Красного Креста, например. Лично в Лондоне направлю нашему правительству прошение, чтоб оно предоставило тебе убежище. Все так и будет, увидишь! Не сомневаюсь, мы встретимся в Лондоне. Я приглашу тебя в гости, познакомлю с семьей. Сидя в удобных креслах, попивая вино, мы будем удивляться, вспоминая эти горы, этот закат, этих набожных, но, прямо скажем, свирепых людей. И станем дорожить этой памятью! Потому что тот, кто это пережил, станет искать другого, кто пережил то же самое! А мы-то с тобой пережили!

Морозов был рад его лепету. Был рад передышке, отсрочке. Искал в себе силы. Искал источник энергии, к которому бы мог прикоснуться. Той влаги, что могла бы его укрепить. Не умом, не памятью, а всем, из чего состоял, припадал к дорогому и милому, звал на помощь. Они текли в нем, картины и лица, не имея почти очертаний, сливаясь одно с другим. Мать, устало идущая в снегопаде с большой продовольственной сумкой, и фонарь с метелью над его головой. Отец, утренний, радостно-бодрый, что-то басит, напевает, и сквозь дверь его кабинета виден букет. Наташа, невеста, рассердившаяся, разгневанная, когда поцеловал ее в первый раз, и за окном электрички — весенний московский лес, пестрые крыши дач.

Все это текло сквозь него, и он пил эту силу, укрепляясь, ведя поединок.

— Конечно, ты сегодня пережил предостаточно. Хлебнул, как говорится, по горло! Это последнее зрелище, этот несчастный афганский солдатик! Понимаю, понимаю!.. Но ты не жалей! Будешь в старости вспоминать с наслаждением! Главное — эмоции! Погоня за эмоциями! Ты не поверишь, я по натуре тихоня! Оксфордский чистюля! Славист, изучал болгарский и русский! Надежда тетушек и дядюшек! Бросил все к черту! Лингвистику, карьеру ученого! Стал проходимцем! Землепроходцем, как вы говорите! Сколько земель я прошел! Был на вьетнамской войне, конечно, не в стане Вьетконга. Был в Анголе, и как ты понимаешь, не в кубинских подразделениях. Был в Польше, но не с Ярузельским. Вместе с войсками Хабре ходил в Эфиопию, видел, как в Эритрее горят транспортеры и танки. На подводной лодке ходил к вашим водам на Севере. На Б-52 летал через полюс почти до Новой Земли. И конечно, Москва, Ленинград, Эрмитаж, Третьяковка! Вот только не побывал на Байкале, о чем невероятно жалею!.. Так что ты, Николай, не горюй! Приедешь в Лондон, а оттуда весь мир твой! Париж! Вашингтон! Буэнос-Айрес! Хочешь — Гаити, а хочешь — Австралия! Ты молод, силен и по-своему авантюрен! Ты многого сможешь достичь!

Морозов понимал: его искушают. Отрезают ему пути. Он окружен. Сзади в сумерках чуть светлели одежды охранников, сжимавших винтовки. Внизу, почти в полной тьме, таилась круча с вживленными минами. Небо гасло, стесненное горбатой горой. У вершины, у зазубренной кромки, влажно горела звезда. Он был окружен и вел свой бой в окружении. И так не хотел погибнуть!

— Я испытываю симпатию к русским, — продолжал англичанин. — Со многими встречался в Москве. У меня там остались друзья. У меня есть икона «Георгий Победоносец со змием». Шестнадцатый век! Увидишь у меня книги на русском — Булгаков, Ахматова, маршал Жуков. Ты все это можешь увидеть!.. Англосаксы, славяне и немцы — мы должны объединиться в союз. Ты полагаешь, в будущих войнах твоими союзниками будут узбеки, таджики, казахи? Они будут твоими врагами! В нашей беседе, когда я начну записывать, ты расскажешь о своих мусульманах, о солдатах из азиатских республик. Об их симпатиях к афганским повстанцам. Ну, о каком-нибудь туркмене, перешедшем к борцам за свободу. О разговорах, которые слышал. Ты ведь знаешь, надеюсь, что весь мусульманский мир стремится к единству. Стремится к былому величию. Стремится возродить халифат, доходящий до Аральского моря!..

Его искушали. Ему предлагали предать Хайбулина, грубоватого, резкого, отобравшего миноискатель на склоне, упавшего среди коз на горе. Таджика Саидова, пылкого, он был его переводчиком на той встрече в афганском полку, и потом, когда, возвращаясь, сидели бок о бок, тот рассказывал, какой у них дома сад. И того казаха Мукимова, которого он не застал, но которого помнили в роте: отстреливался от атакующих «духов» до последнего патрона в комплекте, отбивался из люка гранатами. Их