Третий тост - Александр Андреевич Проханов

Он забылся перед рассветом и очнулся от высокого ровного звука. Вскочил, заметался глазами по конусу синего неба, по соседней горе, еще темной в подножии. Два вертолета летели высоко и ровно, маленькие металлические семена, опушенные стеклянными проблесками. Морозов тянулся к ним, махал: летчики в кабинах, в шлемофонах, за штурвалами, вглядываются вниз, ищут его, Морозова, среди утренних гор. Он побежал на склон, на солнце, боясь, что в тени они его не заметят. Карабкался, кричал, стремясь достичь кромки света. Вертолеты ровно, медленно пролетали, а он кричал хрипло, страшно, сдирая в горле кровавые ссадины, стараясь докричаться сквозь эту лазурь, достичь винтоносных машин. Вертолеты уходили, не видя его, не меняя курса, и чтоб привлечь их, вырваться из тенистого подножия, он стал хватать камни, метать ввысь. Камни вырывались из тени, озарялись солнцем, кружились мгновение, горячие, красные, и рушились снова в тень, на склон. Со стуком катились вниз, мимо него, в русло сухого ручья. Небо рушило на него камни, и один больно ударил в колено. Вертолеты уходили, и он, стиснув кулаки, звал их, уже не на помощь: пусть развернутся в боевом развороте, ринутся на него, ударят из пулеметов и пушек, накроют взрывом снарядов, прекратят его муку, даруют легкую смерть. Вертолеты исчезали, оставляя в небе тонкую металлическую струйку звука, которая рвалась, затихала. И он, опустившись на землю, рыдал, сотрясаясь плечами, вдавив в гору исцарапанные, грязные кулаки.

Так он сидел в тени подножия, без сил, без надежд, готовясь остаться здесь навсегда, превратиться в ничто, пока солнце, заливая гору, не коснулось его. Слезы превратили солнце в два мохнатых креста, и он, моргая, видел перед собой эти пернатые спектры. Расходовал единственные и последние силы, способные толкнуть его в путь. Представлял: где-то рядом в горах движется конная банда. Колышется в переметных сумках взрывчатка. Англичанин в чалме перебирает поводья, качается на его груди фотокамера, он готов снимать взорванный мост, падающих в зеленых панамах солдат, опрокинутый в воду КамАЗ.

«Гератский мост!.. — думал он угрюмо и тупо, отжимаясь от земли, двигаясь дальше по руслу параллельно банде. Туда, к мосту, где в окопе, не ведая о близкой атаке, сидит солдат-автоматчик. — Мост Гератский!..» Он все ждал появления синего хребта, бетонной дороги. Но они не являлись. Брел, ориентируясь по солнцу. Целился в него сквозь прорезь гор. Брал дальней горой на мушку.

Он почувствовал запах тления. Подумал: так пахнет его отмирающая гортань. Запах усилился. Сладкосмердящие волны катились вместе с горячим стеклянным воздухом. Он шагнул за каменный выступ и на дне накаленной промоины увидел упавшую лошадь, огромную, с раздутой башкой, и на ней вдевшего в ноги в стремена огромного всадника. Зловоние исходило от них. Воздух над ними мутнел и струился, а сами, лошадь и всадник, казались размытыми. То и дело меняли свои очертания. Его поразили размеры — словно свалилась с пьедестала конная статуя.

Он приблизился с ужасом. Понял: они мертвы, несколько дней пролежали на солнце, и их раздуло. С огромной головы наездника свалилась чалма, и голова была глыбой, в которой, заплывшие, сочились глаза. Ременный патронташ с блестящими пулями врезался в тело, и из-под него взбухали мускулы груди, живота. В руках с набрякшими непомерными бицепсами была стиснута винтовка. На конском вспученном брюхе напряглись красно-синие жилы.

Морозов стоял, потрясенный, в облаке смрада, готовясь повернуть и бежать. Но винтовка, но желтые пули — вот на что он глядел.

Огромная, на вид литая скульптура была аморфной. Скопившиеся под кожей газы распирали фигуры, и они готовы были лопнуть, брызнуть во все стороны смрадным взрывом. По ним слабо ползали сытые, отяжелевшие мухи. Трупы непрерывно шевелились в глянцевитой чешуе насекомых.

Он не мог подойти, задыхался. Отступил на взгорье, где смрад был не так силен, и уселся. Смотрел с высоты на пули, вдавленные в грудь мертвеца, на винтовку в его кулаках.

Он не знал, кем и как был убит наездник, — выстрелом или кинжалом. Но он был убит для него, Морозова. Чтобы он, Морозов, мог взять его винтовку и пули. И только страшно было мух и сочащихся, пузырящихся глаз. Сидел, поджав ноги на солнцепеке, и смотрел на трупы.

Как ни был он изнурен, вдруг подумал: он, Морозов, сидит перед мертвым всадником посреди каменистой страны, а над ним, не видя его, летают космические корабли, где-то шумят города, собираются на конгресс ученые, пишутся книги, а он здесь посреди каменистой пустыни над убитым наездником. Если ему, Морозову, суждено уцелеть и жить дальше и иметь детей, то это его сидение над мертвым стрелком и конем войдет в его кровь, передастся детям и внукам, всем наследующим ему поколениям, и кто-нибудь увидит этот пепельный склон, убитую лошадь и всадника, тусклые отблески пуль.

Он набрался решимости, сделал глубокий, во всю грудь вдох и, согнувшись, поднырнул под зловоние, приблизился к мертвому. Дернул из его согнутых рук винтовку. Мухи взлетели, стали ударяться о грудь, о лицо, о губы, а Морозов все дергал, выламывал из мертвых пальцев оружие. И мертвец отдал его, сделав долгий, похожий на стон выдох, и этот мертвый звук напомнил какое-то слово, протяжное, из одних гласных, может быть, стих из Корана.

Задыхаясь, чувствуя удары жирных, наполненных ядом мух, он вырывал из гнезд патронташа патроны. Выдрал четыре штуки, не способный на большее. Схватил винтовку, бросился прочь, боясь тронуть себя за лицо, боясь согнать сидящую на щеке муху, боясь, чтоб она не лопнула, не брызнула гнилью.

Убежал далеко и сел, задыхаясь. Долго тер землей ствол, белый стальной затвор, смуглый старый приклад, в который были врезаны красные и синие зернышки камня. То же он сделал с каждым патроном, а потом — со своими ладонями и лицом. Натер себя стерильной, прокаленной пылью, все свои раны и ссадины.

В винтовке оказался еще один, пятый патрон. Он передернул затвор, подготовил оружие к выстрелу. Четыре пули спрятал в карман на груди. Застегнул пуговкой со звездой. Шагал, держа у груди винтовку, жадно оглядывая ее от приклада до дула.

От винтовки сквозь кулаки текла в него медленная холодная сила. Это была не вода, способная