Третий тост - Александр Андреевич Проханов

утолить его жажду. Это была металлическая энергия, умерявшая его страх и душевную слабость, возвращавшая ему чувство свободы. Он не был теперь безоружный беглец. Он мог теперь драться, дать бой. Был снова солдат. Его больше не смогут связать, не заставят подчиниться силе оружия. На силу чужой винтовки он ответит силой своей. И подымаясь на склоны, оглядывая окрестность, он уже не прятался, не готовился к бегству — занимал оборону. Рассылал кругом тысячи пуль. Опрокидывал навзничь налетавших храпящих коней. Сбивал с них врагов. Всаживал пулю за пулей в ненавистный глазок объектива, в хромированный стакан микрофона.

На очередном привале горы, улегшись на гранит, обводя воспаленными глазами толпы гор, их красноватые, ржаво-корявые оползни, он на мгновение прозрел. Узнал новое о себе, здесь лежащем, сжимающем винтовку, несломленном, уцелевшем. Мстящем за погибшего солдата-афганца. Заслоняющем тех сутулых крестьян, в чей кишлак пришла беда и насилие. Того в красных порточках мальчишку, протянувшего ему черепки. Ту безвестную женщину, вскрикнувшую под паранджой. Ту колонну алых комбайнов, мешки с зерном, бородачей-трубачей. Он защищал до последнего патрона мать и отца, заслонял невесту и друга, и Москву, и квадригу на Большом театре. Все они, далекие и любимые, нуждались в его защите.

Это длилось мгновение, было похоже на мучительное, полубезумное счастье. И снова шел, вбивая ноги в гранит, неся в руках винтовку, а в сознании — вложенное, как патрон, заклинание: «Гератский мост!.. Мост Гератский!..»

Он чувствовал, что умирает. От истощения, от жаркой боли в черепе и, главное, от жажды. Двухдневная жара стала не просто страданием — помешательством, криком о воде, бредом о воде. И кричал о ней не только окаменевший рот, кричали высыхающие глазницы, спекшиеся легкие, раскаленные кости. Ему казалось: он весь выкипает. Кровь его наполняется бесчисленными красными пузырьками. Закрыв глаза, шагая вслепую, он видел сквозь веки свою алую выкипающую жизнь. Горы, по которым шел, были бесцветным огнем, спалившим все травы, всех птиц, всех тварей, и ветер с гребня на гребень переносил голубоватый летучий жар.

Он шел и бредил. Ему казалось, он бежит на лыжах в мартовском подмосковном лесу, хватает на бегу сочный снег. Ест его и глотает, еще и еще. Зарывается головой в рыхлый пахучий сугроб, проедает, прогрызает его, и можно хватать губами, топить под языком всю белую сверкающую поляну.

Еще казалось, он идет по своему переулку прохладной ночью, когда асфальт влажно блестит и в домах светятся редкие окна. Его догоняет поливальная машина, он становится в ее шелестящие водяные усы, пропитывается водой, пьет твердые сладкие струи. А когда машина уходит и текут по асфальту ручьи, и капают мокрые кусты сирени, он, не срывая, берет в рот пропитанную водой кисть сирени и сосет, пьет, наполняется холодной душистой сладостью.

Его бред принимал образ идущего впереди водяного столба, который вдруг превращался в деву, огромную до неба, переставляющую перед ним свои сильные босые стопы. Дева становилась то матерью, то невестой. То превращалась в женщину, чьи черты были родными, виденными многократно, но только не вспомнить где. То ли в псковских избах. То ли в украинских хатах. То ли на темных рублевских досках. То ли на курганах военной славы. И он шел за ней вслепую, веря ей, на нее одну уповая, и она вела его за собой по горам.

Одолевая бессчетную гору, он услышал звон и подумал, что это звенит в нем его бред. У вершины увидел верблюда, пыльного, горячего, скосившего нижнюю губу, скалящего желтые зубы. На шее у него висел бубенец, и когда верблюд шевелился, медь звучала.

Он сделал шаг, и от него, испугавшись, мелко застучав, метнулось небольшое стадо овец. Внизу, в зеленевшей ложбине, темнели два шатра, две кожаные палатки кочевников.

Он стоял, качаясь на кромке горы, не видя людей, слыша за спиной бубенец. Держал винтовку. Овцы веером рассыпались по склону, а потом, словно их собрал ветер, метнулись все в одну сторону и встали. Спускаясь к шатрам, он видел робкие, глядящие на него овечьи глаза.

У первого шатра чуть дымились полупрозрачные угли, висел котел. Перед входом был расстелен грязный, со стертым узором ковер, и на нем стоял глиняный сосуд с высоким горлом. Из шатра вышел худой, очень темный, почти чернолицый мужчина с синей всклокоченной бородой, в кожаной безрукавке. Смотрел на Морозова, а тот качался перед ковром, держа винтовку, что-то пытаясь сказать, показывая глазами на глиняный тонкогорлый сосуд. Рухнул на пыльный узор, третий раз за эти дни теряя сознание.

Очнулся в полумраке шатра, на кошме, чувствуя, что накрыт мокрой тканью и на лбу у него мокрый ком материи. Сверху из перекрестий деревянных опор свисало какое-то разноцветное украшение. Смотрело черноглазое худое лицо. Глиняный край сосуда прикасался к его губам, и Морозов впивался губами, пил, захлебывался, наполняясь холодной тяжестью, колотясь в ознобе. Его сотрясали судороги холода. И он горел, терял поминутно сознание, приходил в себя, снова пил. Смотрел в худое сострадающее лицо, бормотал:

— Если вам не трудно… Еще немного… Если не трудно…

И склонившийся над ним человек произнес: «Шурави!..»

В своем бреду он метался, искал винтовку. Летели над ним откосы, беззвучно падали камни. Синеватое пламя опаляло его. Открывал глаза, и — прохладный шатер, свисающее с высоты украшение и дети у входа смотрели на него многоглазо.

Он услышал приближающийся рокот двигателя. Не увидел, а угадал, как к шатру подкатил транспортер, надавил на грунт своими резиновыми колесами. И Саидов, что-то гортанно объясняя кочевнику, входил в шатер. Бросился к Морозову, вглядывался, пытался узнать:

— Морозов?.. Ты, что ли?.. Ты?..

Солдаты перенесли его в железное чрево машины. Две другие, зеленые, поводя по сторонам пулеметами, стояли на рыжих буграх, и кочевник протягивал в люк длинную винтовку Морозова.

В подразделении, куда они примчались по трассе, его встретили офицеры, солдаты. Внесли, положили на койку. Знакомый подполковник обнял его. Ощупывал худое под рубищем тело. Оглаживал, приговаривал:

— Ну, милый, ну вот хорошо!.. Ну, Морозов, родной!..

А он, боясь, что снова впадет в забытье, торопился сказать:

— Там узнал… Готовится нападение на мост!.. Гератский мост! Мост Гератский!.. Завтра или, может, сегодня!..