Третий тост - Александр Андреевич Проханов

повернул и проделал обратный путь к месту, где недавно очнулся. Здесь все еще шуршало и сыпалось. В ногу ему стукнул маленький камешек. Он взглянул на темный, уходящий в звездное небо откос, где были мины, где только что он падал, избегая пуль, и лицо невесты, Наташи, — не вся она, а одно лишь лицо явилось ему. Он прижался к нему, веря, что в нем ему было спасение. Умирая, он пронесся сквозь это лицо, и оно его сохранило. И такой острой, очевидной была его вера, что он, обращаясь к Наташе, повторял: «Спаси! Спаси!» Кинулся вверх по ложбине, по плотному хрустящему желобу, оставленному иссохшим потоком. Натыкался на камни, хрипел, задыхался, толкал себя вверх. И любимое лицо было в нем, перед ним, было его лицом. Потом оно исчезло, превратившись в малую под колотящимся сердцем точку, единое среди хриплых дыханий слово: «Спаси! Ну, спаси!»

Он достиг той части ложбины, где сходились основания двух гор. Карабкался по каменистому крутому лобку, среди звезд, дуновений ночного ветра, кремневых скрежетов, собственных стонов и всхлипов. Останавливался, прислушивался к звукам погони.

Погони не было. Должно быть, те, наверху, решили, что его тело разорвано миной, висит на откосе, и ждали рассвета, чтобы поглядеть на него. Значит, ночь он мог двигаться. Мог от них удалиться на расстояние ночи. И он шел и карабкался, не отдыхая, отделяя себя, гора за горой, от селения, от горчичной, с красной кляксой стены, от стоящего на земле диктофона со стрелочкой в стеклянном глазке. Он одолел две горы, все вверх, по распадкам, и ткнулся в тупик. В темноте его не пускали камни. Он страшно устал. Все болело. Опустился на землю, решив дождаться рассвета и тогда одолеть преграду.

Лежал, смотрел на звезды. Дыхание его было горячим и частым. И он, подняв лицо к беззвучному сверканию небес, повторял: «Я жив! Неужели?»

На сером рассвете, выдавившем из неба контуры гор, он одолел кручу и оказался по другую сторону третьей горы, отделявшей его от кишлака. Встретил день среди безжизненных, серых, медленно накаляемых склонов, на которых висели длинные косы ржавчины, как в старых пустых водостоках. Мучительно хотелось пить.

Он осмотрел себя. Зеленая хлопчатобумажная форма была продрана во многих местах. С колена свисал лоскут, виднелась липкая ссадина. Ладони с тестом пыли казались толстыми, вспухшими, с красными трещинами на складках. Голова от малейших движений наполнялась страшной громкой болью. Но тело не было разрушено. В падении гибко и пластично принимало удары и теперь было готово к движению. Вот если бы горный ручей!

Солнце подымалось белым злым шаром. Земля была как зола. Он глядел, как исчезают на склонах тени, понимая, что для него начинается новая мука — борьба с солнцем, стремившимся совершить то, что не удалось сделать людям, — убить его. И он приготовился к этой борьбе. Снял рубаху и майку. Оглаживал кровоподтеки и ссадины. Снова надел рубаху, а майку намотал на голову. «Синяя чалма», — попробовал он усмехнуться.

Погони не было. С гребня, на котором лежал, виднелись окрестные возвышенности, и он бы увидел людей, если бы они появились. Предстояло решить, куда двигаться. Было страшно заблудиться в горах. Иссохнуть, изнемочь на этих пепельных, накаленных до сердцевины камнях. Или вновь отдаться врагам. Он решил пробираться к шоссе, но не сразу, не вниз, куда гривами и валами катились предгорья, где могли его караулить, а еще отшатнуться в сторону, перевалить несколько складок и потом с какой-нибудь высокой вершины увидеть голубые хребты, на которые любовался, и идти к ним. Там была трасса. Там была охрана. Там были товарищи.

Все это время, пока лежал, пока крутил себе на голову «синюю чалму», воспаленно водил по вершинам глазами: что-то тревожило его. Что-то присутствовало в нем, очень важное, оттесненное борьбой с англичанином, решением погибнуть, прыжком, красным взрывом, обмороком, а затем животным стремлением выжить. Его дух и тело все еще жили этим стремлением. Но что-то еще, помимо воли к спасению, помимо страха за жизнь, присутствовало в нем, проступало. Он не мог понять — что. Но нес в себе это знание.

Он вдруг увидел, как из камней, на которых лежал, пробиваются чуть заметные серые безлистые травинки. Одиноко и слабо пустили вверх тонкие иголочки жизни, готовые исчезнуть и спрятаться. Он стал собирать, выщипывать эту безымянную рассаду, ползая от травинки к травинке. Собрал малый пучок, положил в рот, разжевал. И острая резь и горечь обожгли десны и губы. Травяной сок, как уксус, ошпарил гортань. Морозов выплевывал обманувшие его растения, пропитанные ядом гор. Здесь, в этом горном лугу, все было против него — даже камни и травы.

Солнце положило ему на спину горячую плиту света, давившую тяжестью пустынных небес. Он с тоской подумал, что выпавшие ему за что-то испытания не окончены. Пройдя одни, почти непосильные, он перешел к другим, не менее страшным. И здесь предстояла все та же борьба с погибелью. И вдруг среди страхов, суливших ему погибель, он вспомнил: «Англичанин!.. Он утром уедет!.. Снимать атаку на мост!.. Через несколько дней!.. Состоится атака на мост!..»

Вот что таилось в нем. Не было связано с его личной судьбой и спасением. Он нес в себе нечто такое, что было важнее его личной жизни. Он, ослабевший, избитый, готовый умереть и исчезнуть, нес в себе жизнь других. Если он не дойдет и погибнет, погибнут другие, товарищи. Подполковник, провожавший его на позицию. Таджик Саидов. Пекарь Ермеков. Водитель КамАЗа с надписью «Великие Луки», что взял его письма в кабину, обещая доставить до Кушки. Он, Морозов, несет в себе жизнь других. И должен донести эту ношу.

«Гератский мост!.. Мост Гератский!..» — повторял он, вспоминая мост, через который пару раз проезжал. Плоско разлившийся в мелях и перекатах поток. Траншея, темневшая пулеметными гнездами. Рядом, в зеленых зарослях, лепились дома и дувалы. Многошумный Герат высылал на мост своих велосипедистов, наездников, рикш. Катили через мост колонны военных машин, и водители, взмокшие, вцепившись в баранки, держали путь на Шиндат.

«Гератский мост!.. Мост Гератский!..» — повторял он, помещая в себя этот мост, окружая его своим сиплым дыханием, прикрывая своими измятыми ребрами. И это повторяемое много раз заклинание становилось силой, сообщавшей ему движение. Смыслом, заставлявшим бороться и жить. Вчера