Третий тост - Александр Андреевич Проханов

слепит, и «Кодак» не выявляет оттенков цвета. Сейчас самый лучший для съемки час. Но это тебя не касается. — Он повернулся к своему спутнику в темных очках, молчаливо внимавшему, и сказал по-английски: — Дорогой Ахматхан, давайте начинать. Сейчас самый выгодный свет. Все станем делать так, как задумано!

Морозов чувствовал: с самого утра, с выстрела в Хайбулина, с оглушительного удара, он, Морозов, послан кем-то в путь испытаний и мук. Каждый час появляются новые испытания, новые страхи и муки. И этот путь испытаний только начат, и главные еще впереди, и он должен себя приготовить, должен укрепить свой разум, свое тело и дух. Но как?

Он был не готов. Был не готов изначально, не готов всей своей прежней жизнью. Он был к другому готов. Он готовил себя не к мукам, не к погибели, а к счастью. И теперь этот опыт близкого счастья, близкого неизбежного чуда он должен был обратить в опыт близкой, неизбежной погибели. Должен был приготовиться к ней. Но как?

Рыжий англичанин в чалме исчез за дверным косяком. Его близкий голос раздраженно и требовательно произнес по-английски:

— Дорогой Ахматхан, пусть уберут теленка! Мы не в мясных рядах. Мы все-таки в военном отряде!

Теленок, освежеванный, все еще висел у стены. Мясники, разделывая тушу, возились с тазом. К ним по жесткому окрику вожака двинулись стражи. Что-то грозно, замахиваясь, стали объяснять. Те торопливо сняли с веревки бычка, и двое, держа за обрубки ног, уносили алое липкое туловище. А третий нес за ними медный блестящий таз, полный малиновой гущи.

Англичанин опять появился, все в той же чалме, но увешанный фотокамерами. Скинул куртку, расстелил ее на земле, бережно уложил на нее аппараты. Оставил в руках экспонометр, подымая голову к солнцу, нацеливая прибор, поворачивался с ним во все стороны.

— Дорогой Ахматхан, я готов!

Тот сделал плавно-повелительный взмах, что-то крикнул. Стали подходить, появляться люди. Все больше, больше. Сдвигались в шевелящийся ворох одежд. Черный блеск бород и зрачков. Тусклое сияние винтовок. Среди них знакомый Морозову старик в черной, прошитой серебром чалме белел бородой. Откидывал пышные рукава, взмахивал худыми руками, восклицал длинное, составленное из певучих, стенающих гласных слово, длящееся непрерывно, переходящее в вибрирующий клекот. Люди извлекали из одежд квадратные платки, стелили тут же, в пыль дороги, у зеленой кормы подбитого транспортера. Опускались на колени и разом, единым взмахом голов, падали ниц. Исчезали, превращались в одинаковые круглопокатые глыбы. Круглились неподвижными спинами. Были как камни. Как надгробия. И вдруг разом возникали множеством медно-красных лиц, наполняли мир сверканием глаз, блеском зубов, дыханием ртов. Старик возносил молитву, то повергая их в прах, превращая в первородные валуны, из которых сложены горы, то воскрешая их волей огненно-синих небес, откуда била, дышала всеведающая и вездесущая сила. И мерцал над желтой стеной полумесяц мечети, и чернела дыра в броне транспортера, и они молились о даровании победы, готовясь умирать, убивать. Мчаться на всем скаку, бить в упор из базук, лить свою и чужую кровь — лишь бы сверкал и не меркнул серебряный полумесяц. Лишь бы звучал из лазури их зовущий, любящий глас.

Все это сборище, яростную, страстную молитву снимал англичанин многократно и точно, меняя камеры, подходя и вновь отступая.

Морозов понимал: что для тех — вера, для него, для англичанина, — театр. Азартно-холодный, он извлекает из этих страстей и молитв свою особую корысть. И он, Морозов, оглушенный сегодня утром, брошенный, как тюк, на хребет коня, привезенный в кишлак, — он пленник не этих свирепых бородатых людей, а рыжеусого фотографа. Он, фотограф, — хозяин судьбы Морозова. Он режиссер «спектакля», в котором Морозову уготована еще неясная, но страшная роль.

«„Дух“, действительно „дух!“» — шептал он. Так называли солдаты душманов, но главным «духом» был англичанин, и его он чувствовал как злую, на него обращенную силу.

Англичанин распрямился, не выпуская из рук фотокамеру, отер с лица пот. Окуляр послал через улицу в зрачок Морозову острый луч. И сразу, следом, вошли два «духа» с винтовками, внося на стволах все тот же расщепленный, жалящий луч.

«За мной? Меня?» — подумал Морозов, обмирая, готовясь погибнуть, не желая погибнуть, готовясь биться, кричать, кидаться на эти струящиеся по железу лучи. Но охранники шагнули мимо него, в темный угол, где сидел, обняв колени, солдат-афганец. Тот смотрел не на улицу, а куда-то вбок, вращая большими белками. Что-то сказали ему, ткнули винтовкой. Он поднялся, тощий, сутулый, неся большую бритую голову на худой смуглой шее, с обмотанной рукой, которую прижимал к животу. Мгновенное, посетившее Морозова облегчение сменилось острым состраданием, предугадыванием того, что случится.

Вскочил, кинулся к солдату. Натолкнулся на дуло. Солдат смотрел на него, что-то шептал, что-то хотел передать. То ли прощался, то ли ободрял, то ли чему-то хотел научить. Его пихнули. Прикрикнули. Солдат переступил порог. Осветился солнцем. Затоптался на месте. И две винтовки подтолкнули его вперед. Он пошел через улицу к стене, мимо молящихся соотечественников, мимо бронированной зеленой машины, в которой настиг его взрыв, сохранив его одного для этого дня, для этой минуты. Один, без друзей, идет через пыльную улицу к желтой глинобитной стене, где что-то розовеет и сохнет.

Точный прицел аппарата выхватывал его смуглое низколобое лицо, и тень на земле, и волны молящихся спин, и серпик на кровле мечети, и изглоданную взрывом броню, и двух конвоиров, ступавших гибко и мягко в широких штанах, в патронташах.

Солдат подошел к стене, к тому месту, где недавно висел бычок. Конвоиры подняли винтовки. Морозов видел, как, многократно горбясь, снимает англичанин. Ждал с ужасом выстрела. Смотрел в сутулую беззащитную спину, в бритый костистый затылок, в который сейчас ворвется трескучий взрыв.

— Хорошо! — сказал англичанин. — Теперь еще раз повторим! На «Кодак» цветной я снял. Теперь вариант черно-белый. Пожалуйста, дорогой Ахматхан!

Вождь в защитных очках что-то сказал негромко, и охранники, подойдя к солдату, повернули его за плечи. Оттолкнули от стены и повели обратно. И Морозов облегченно вздохнул, почувствовав, как страшно устал. Почти ликовал. Почти благодарил англичанина. Это был пусть жестокий, но всего лишь спектакль, имитация казни. И можно понять фотографа, пытавшегося достичь достоверности. Он ее и достиг. И в каком-нибудь