Третий тост - Александр Андреевич Проханов

Укрепляя себя в поединке, он по-прежнему тянулся за милыми образами. Это были образы леса с черной, мокрой дорогой, с длинными лужами, в которых голубела вода и лежали палые листья, а потом вмерзали в белый лед с пузырьками и каплями света. И сквер у Большого театра, где в День Победы собиралась толпа, и старые, в орденах, ветераны смеялись, бодрились, а ему хотелось плакать, обнять их всех, удержать на весеннем свету. И тот хор в сельском клубе, где пели старинную песню, и девочка, бледная от волнения и страсти, подымаясь на цыпочках, выводила: «Ничего в волнах не видно, одна лодочка темнеет…» — и хор всей мощью голосов и дыханий, как дубрава в бурю, подхватывал ее тонкий напев. Все это возникало, поило его чистыми силами, и он укреплялся и, тоскуя, зная все наперед, со всеми прощался.

Охранники скользили в сумерках, разбредались и снова сходились. Сложили ворох верблюжьих колючек. Пустили на него маленький трескучий огонь. Пламя проело плетение стеблей, затанцевало, заструилось. Горбоносые красные лица, бороды и винтовки были в пляшущих копотных отсветах.

— Ты, конечно, можешь не согласиться, — продолжал англичанин. — Но потом ты будешь жалеть. Я лично не причиню тебе никакого вреда. Уеду. У меня еще много дел. Через несколько дней люди Ахматхана атакуют Гератский мост, и я буду снимать атаку, взорванный мост. Это опасная, трудная операция, но я авантюрист, ты же знаешь! Поэтому я и иду. Завтра утром на «тойоте» уеду и больше не вернусь. А ты останешься здесь. Не знаю, что они с тобой сделают, эти людоеды. Может, для забавы отрубят тебе руки и ноги. Может, привяжут за хвосты лошадей и начнут таскать по поселку, тоже для забавы. Может, просто во славу Аллаха пустят тебе в лоб пулю. Или же, что тоже возможно, станут возить с собой, накачивая опиумом, чтобы ты не сбежал, и ты, протаскавшись неделю-другую, умрешь где-нибудь на переходе от теплового удара. Но меня уж тогда не вини. Я уж здесь ни при чем. Ты сам себе выбрал такое…

Морозов понимал: его враг могуществен. Во всем сильнее его. И даже сильнее людей Ахматхана. Его не убить, не кинуться, не сдавить ему горло. Англичанин крепок и сух, из гибких и твердых мускулов. Кобура его не застегнута. И блестят винтовки охраны. От него не убежать и не скрыться: откос, усеянный минами, кишлак, полный врагов, небо с чужой звездой, к которой нельзя улететь. Рыжеусого не умолить, не разжалобить. Ни слезами, ни памятью матери, ни именем жены. Не обмануть — его сильный лукавый ум был сильнее, чем у Морозова, — гнал осторожно и ловко, подгоняя к своей цели.

— Я вижу, ты облизываешь губы. И глаз у тебя весь красный — должно быть, лопнул сосуд. Эти варвары, как я понимаю, не дали тебе даже попить. Ну ничего, сейчас мы сделаем запись и пойдем ко мне. У меня есть отличный чай. И немного виски. Освежишься. Будем чаевничать! Будем с тобой отдыхать!..

Он поставил на землю перед Морозовым рюмочку микрофона. Включил в приборе красный глазок.

— Ну, с чего мы начнем?..

«И сейчас я начну говорить? И сейчас я начну отрекаться? От всего, из чего состою? От Москвы. Третьяковки. От матери и отца. От светящихся Наташиных окон. И этот, с тонким прибором, унесет мое отречение? И отец, включив в кабинете транзистор, услышит мой голос?»

Что еще сказал англичанин? Через несколько дней враги нападут на мост. Его товарищи будут падать, сраженные меткими пулями. Пробитый гранатой, станет гореть транспортер. А он, Морозов, не кинется их защищать, погубит своим отречением.

Тоска его была непомерна. Дыхание прекращалось. Из сердца подымался к губам долгий неслышный стон. Что-то приближалось, еще безымянное, грозное, стоглазо мерцавшее, спасавшее его навсегда от этой муки и боли.

Он собрал в своем сердце всю молодую, страшащуюся жизнь. Резко вскочил. Подбежал к откосу. И кинулся вниз, на мины, как в воду.

Он почувствовал жесткий удар. Еще и еще. Врезался в осыпь камней. Ломаясь, кружась, волоча за собой камнепад, завернулся в каменное сыпучее одеяние. Увидел две длинные желтые вспышки, должно быть, из винтовок конвойных. И малую, беловатую, из направленного ему вслед пистолета. Вблизи громогласно и ало взорвался шар света — лопнула мина, потревоженная падением камня. Снова удар в затылок. И теряя сознание, второй раз за сегодняшний день, он все еще видел родное лицо Наташи, мелькнувшее над ним напоследок.

…Он очнулся на дне ложбины, когда сверху продолжали катиться и сыпаться камни. Засыпали его, и он лежал среди шевелящегося, сдвигавшегося оползня, неся в себе гулкую глухоту удара, красного полыхнувшего взрыва. Секунду собирал себя, отворял, впускал в себя снова жизнь. Весь прожитый день, как узкое пламя, втек в него, и он, шевельнувшись от ужаса, вновь пережил свою смерть. Тот последний толчок воли и мужества, кинувший его под откос. И этот же импульс, протолкнувший его сквозь смерть, пронесший сквозь минное поле и острые камни, поднял его теперь. Сбрасывая с себя щебень, вскочил разом на все четыре конечности, как бегун перед стартом. Как гибкий, готовый броситься зверь.

Почувствовал боль в разных частях тела. Но боль не мешала двигаться. И он метнулся вниз по ложбине, в темноте, на ощупь, подальше от места, где шуршала и катилась гора. Бежал несколько минут машинально, понимая одно: смерть его миновала и он живет после собственной смерти. Им двигал не разум, а вся молодая, уцелевшая жизнь, ликующая от того, что живет, убежавшая от страшного места.

Но потом его звериная подвижность и страсть превратились в испуг. Испуг был от близкой, его окружавшей опасности. Плен мог повториться. Ловкие, знающие местность люди уже перескакивали с камня на камень с винтовками наперевес, отрезали ему путь к бегству, кидались на него из тьмы, заваливали, ломали руки. И вели вверх по тропе, где горел маленький красный костер и англичанин улыбался сквозь усы, застегивал кобуру. И он решил не идти по ложбине вниз, туда, куда катится камень, стекает вода и куда вначале его влекло чувство страха, сила притяжения земли, а действовать вопреки притяжению, вопреки чувству страха — двинуться вверх по ложбине.

Он