Третий тост - Александр Андреевич Проханов

Они спрыгнули в мелкий, еще не освещенный окоп. Уложили на дно фляжки с водой, ручные гранаты. Потоптались и прилегли на бруствер, уже теплый, выставили в разные стороны головы в зеленых касках.

Сразу напротив окопа высилась другая гора, в травяной клочковатой зелени, и где-то близко за ней находился кишлак. Морозов тянулся к этой горе, стараясь уловить запахи дыма, жилья, не иссушенной зноем травы. Еще одна гора, розоватая и бестравная, была в длинных осыпях. Их разделяло безводное, желтоватое русло, столь сухое на вид, что Морозов облизал губы, посмотрел на фляги с водой. Под откосом, врезанная, поблескивала трасса, чуть закруглялась упруго, исчезала в горбатых холмах. Там, в тенях и промоинах света, высились далекие горы, голубые, облачно-белые, словно в другой, запредельной земле.

Морозов смотрел на их недоступную голубую прохладу. Любовался их воздушной, неземной красотой. Пережил мгновенное, близкое к восторгу волнение: загадочность своего появления здесь, в этом мелком окопе, где в расщелине спрятался испуганный жук. Окоп отрыли другие люди, смуглые, черноусые, в черно-белых чалмах и повязках. Прижимали к потным щекам винтовки. Слушали гул приближавшейся колонны. Он пытался ощутить их врагами, жестокими, беспощадными, для кого приготовлены его зеленые, начиненные взрывчаткой гранаты, теми, кто грозит ему нападением, смертью и на кого нацелен его автомат. Но горы вдали нежно голубели. В их лазури чудились минареты и пагоды, узорные беседки в садах, глиняные расписные сосуды. И было загадочно-чудным его появление здесь, на этой пустынной вершине.

— У тебя кто есть дома? — спросил Хайбулин Морозова. — Ну, женщина или кто там она? — И Морозова покоробило. Показалось, что Хайбулин умышленно его мучает, унижает, посягает на что-то.

Морозов на мгновение представил и сразу же отвел, заслонил, защитил собой лицо Наташи, присылавшей ему короткие, застенчиво-пылкие письма, в которых жалела, что так и не успели поехать вместе на Бородинское поле. А одна она не поедет. Дождется его, и вместе станут гулять среди хлебов и дубрав, читать на обелисках имена гвардейских полков.

— Отец-мать есть у тебя? — спросил Хайбулин и невесело усмехнулся. — А у меня родителей нет. Я детдомовский.

Морозов в раскаянии испытал к нему сострадание, чувство вины. Вновь пережил, но уже как боль, а не сладость, загадочность своего появления здесь, в этом малом окопчике, вместе с Хайбулиным, посреди волнистых афганских гор с отдаленной синью хребта. Две их жизни, столь разные, сошлись здесь, в пустынной коре, на нагретом бруствере окопа.

— Кури! — предложил ефрейтор, доставая пачку.

— Не курю, спасибо, — ответил Морозов.

— Как хочешь, — равнодушно ответил ефрейтор и задымил сигаретой.

Внизу послышался слабый, металлически дребезжащий звук. На трассу вынеслась легковая, кофейного цвета машина, кажется, «тойота». Прижимаясь к бетону, словно вбирая голову в плечи, промчалась, и Морозов заметил, что она битком набита людьми. Мелькнула чалма, бороды, красное женское платье.

— Ну, скоро колонна пройдет! На подходе! — сказал Хайбулин, провожая взглядом машину. «Тойота» с нетерпеливым шофером, еще робея, еще страшась засады, пронеслась и исчезла в холмах.

Снова раздался надсадный металлический звук. Показался автобус, медлительный, перегруженный, осевший набок, оклеенный аляповатыми блестками, разноцветными аппликациями. Морозов с горы различал сквозь пыльные стекла белые повязки, окладистые темные бороды, смуглые, похожие на сухофрукты, лица.

— А кто их знает, кто едет? — размышлял вслух Хайбулин, поглаживая автомат. — Может, «духи» и едут! Кто их проверит?

Стало жарко. Окоп, хранивший следы ночной легчайшей влаги, высох, побелел. Стал похож на медленно накаляемый тигель. Морозов расстегнул и снял каску. Было тихо, светло. Ничто не сулило боя, и слова белоруса-подполковника о бдительности, об опасности здесь казались обычной офицерской формальностью.

Глухо, слабо зарокотало. Приближалось, наполняло предгорья стелющимся многозвучным гулом. На трассу, мерцая зелеными ромбами, с тонкой, черно-стеклянной сталью поднятых пулеметов, выкатили транспортеры. За ними на дистанции, чуть дымя, возник КамАЗ, новый, зеленый, с прицепом, с тремя укрепленными в кузове цистернами. «Наливник» казался длинным, хвостатым. Гибко вписывался в плавный изгиб дороги. За первым показался второй, третий. Одинаковые, неторопливые, мощно-тяжелые, разделенные равными интервалами. И когда головная машина исчезла в холмах, вся трасса была в движении. Чадно дымила, пропуская непрерывно возникавшие КамАЗы. Морозов насчитал уже восемь машин. Вдруг представил, как лежащие в этом окопе в засаде били по машинам, поджигали их и пылающие грузовики продолжали катить, скрываясь за уступом, унося с собой пламя. А стрелки все били и били зажигательными пулями в новые, появлявшиеся из-за кручи КамАЗы, превращая трассу в ревущий желоб огня.

— Спокойно идут, нормально! Не обстреливали! — сказал Хайбулин, наметанным глазом следя за машинами. — Сразу видно, были или нет под обстрелом. От Кушки идут нормально!

Морозов смотрел на мелькание кабин. Каждая, возникая, посылала на гору блик солнца. Гасла, и в ней за опущенными стеклами виднелись водитель со сменщиком в бронежилетах, но без касок. Морозов представлял их на мягком сиденье с лежащими в ногах автоматами. У шлагбаумов, где останавливается ненадолго колонна, стягиваясь, поджидая отставших, будут бегать солдаты. Искать земляков, слать приветы по трассе. Сунут в кабины пачки писем — и назавтра конверты уже будут на Родине, в Кушке. Морозов пожалел, что не сможет передать два готовых письма. Одно — домашним, нежное, успокаивающее, с подробным описанием природы. И другое — Наташе, насмешливое и чуть выспреннее, где в каждой фразе он старался быть ироничным и оригинальным.

Колонна прокатила — с замыкающими бронетранспортерами, с грузовиком, везущим на открытой платформе зенитку. Ствол почти вертикально вверх — не по самолетам, которые не грозили колонне, а по кромке высоких скал, где была возможна засада, мог притаиться враг.

Опять стало пусто, беззвучно, жарко. Начинавшийся день сулил долгое слепящее пекло. И этот ровный прибывающий жар, размывавший очертания мира, настраивал душу на терпеливое ожидание, на монотонное течение однообразных минут.

Но это однообразие мира снова нарушилось звуками механизмов на трассе. Звук скапливался за уступом, рос, увеличивался, и Морозов гадал, что же там было, что издавало звук. Из-за поворота появилась красная медлительная махина, в уступах, лопастях, перепонках. Комбайн, неповоротливо-важный, в мерцании кабины и фар, в лакированном сиянии бортов. Его появление здесь, среди каменных, без злаков, без пашни гор, было удивительным и волшебным.

Следом