Третий тост - Александр Андреевич Проханов

черных клочьев тряпья, рассыпанных и раздавленных слив, сине-желтых гильз лежали Головнев и Красуха. Головнев опрокинулся навзничь, и вся его одежда была в вырванных мелких клочьях, сквозь которые виднелись раны — множество рассеченных мышц, белых, разодранных сухожилий. Красуха уткнулся лицом в тлеющий матрац, рука его загребала к себе кейс, и на спине чадил, дымился без огня ком рубахи. Водитель Клубничкин отпал затылком назад, вцепившись руками в баранку. Родинка на его щеке казалась синим кровоподтеком, а другой щеки не было. Не было глаза, скулы, виска. Все было срезано раскаленной струей. Голова его, попавшая под огненный луч, была рассечена.

Все это моментально увидел Вагапов. Схватил живого, мычащего капитана, сволок с дороги. И, видя его ботинки и брюки, мокрые от мочи и крови, поволок, потащил прочь с бетонки. Слышал, как стучат, задевая за бетонные швы, пятки замкомбата, шелестят по гравию. Бросил вислое, тяжелое тело в лунку, где только что лежал сам.

Отдыхал, прижимаясь колотящимся сердцем к земле. Вглядывался в розовую гору. А рядом топорщились мокрые порточины капитана, и за ними сверкала река.

«Домой!» — повторял он бессмысленные, застрявшие в горле слова, уже не спасаясь ими, а лишь отмеривая удары загнанного, запаленного сердца.

Капитан стонал, уткнувшись губами в землю. Вагапов повернул его голову, уложил щекой на щебень, вытер его окровавленные, с приставшими песчинками губы.

Не было бронегруппы. Не было солдат охранения. Высотный пост молчал. Либо дремал наблюдатель, либо сели в рации батареи. «Борбухайка», миновав «бэтээр», шла без остановок мимо застав и постов, никто в ней не смел, не желал сообщить о подбитой машине.

Он больше не пойдет к «бэтээру». Бессмысленно к нему возвращаться. Струя огня распилила голову Клубничкина, и ее уже не собрать, не склеить. Сдетонировал боекомплект пулеметов, и пули, брызнув из цинков, порвали во многих местах тело Головнева, поразили насмерть Красуху. И незачем идти к «бэтээру» — некого спасать и вытаскивать.

Но он знал, что пойдет. Еще полежит минутку, отдохнет, успокоит дыхание и — снова пойдет к «бэтээру». Ибо, может быть, жив Красуха, лежащий на горящем матраце. Может, не убит Головнев, лишь истерзан и ранен пулями.

«Домой!» — повторял он, готовясь к броску, не желая его и страшась.

Он вскочил и тем же неровным, ковыляющим бегом стал приближаться к транспортеру, и из-за кормы навстречу ему возник человек. Он тоже бежал к подбитой машине. На голове его была голубоватая повязка. Лицо, молодое, смуглое, было в черной овальной бородке, и сквозь полупрозрачные усы дышали розовые сжатые губы. В руках у него был автомат, и на ложе, на цевье, глянцевито серебрились наклейки — какие-то птицы, цветы. Он выбежал навстречу Вагапову, и тот, застывая, ужасаясь этой встрече, вороненого ствола оружия с ромбовидной мушкой и черной, маленькой скважиной дула, — оцепенел; и весь облик афганца — тонкие золотистые нити на перевязи, медные пряжки стоптанных тяжелых туфель, цветные ярлычки на автомате, приоткрытые под усами дышащие губы, черные, с белыми точками испуга и ненависти глаза — отразился в Вагапове, отлился, воссоздался в нем, вытесняя из тела его собственную душу и суть.

— Не надо!.. Не стреляй! — запинался Вагапов, выставляя навстречу стрелку израненные ладони, понимая, что не погасит белые точки в ненавидящих черных глазах. — Мне домой!..

Увидел, как вздулся на конце автомата красный, прозрачный шар с крохотной пустой сердцевиной. Пули вошли в него, дырявя грудь и живот. И сквозь пробитые пулями раны пронеслась и исчезла невесомая светоносная сила, устремляясь к дому, одна, без него.

Он очнулся от холода, от ледяного озноба. С трудом разомкнул глаза. Была тьма, и все его тело начинало сотрясаться от конвульсий. Его бил колотун, и эта дрожь отзывалась тупой болью в животе, в груди, в плечах.

Он попробовал крикнуть и услышал слабый хрип — так вырвалось его дыхание, и этот звук вызвал боль в легких. Он не мог понять, где находится. Старался вспомнить, что с ним было. Бег по горячему шоссе. Возникший душман в повязке. Прозрачный пузырь огня на стволе автомата.

Он снова попытался крикнуть. И снова тихий, свистящий хрип вызвал тупую боль в груди.

Сотрясаясь от холода, щупал вокруг себя холодные, твердые предметы, понимая, что лежит в помещении на досках. В стене прорублено квадратное оконце, и в нем — луна.

Попытался приподняться и тут же рухнул от боли, ударился подбородком о доски. Лежал с пробегавшей по телу дрожью, пытаясь подтянуть к животу колени, но эти движения причиняли режущую боль в животе.

Он лежал щекой на шершавой доске, и при свете луны видел, что рядом лежат другие. Различал их головы, кулаки, босые ноги. И сам он был гол и бос.

Глаза его, слипшиеся от засохших слез и крови, теперь увлажнились, раскрылись, и он при голубоватом свете луны начинал различать лежащих рядом людей.

По одну сторону лежал водитель Клубничкин. Голые руки его отливали напряженными мускулами, маленькая голова плоско прижималась к доскам.

Еще дальше на спине, прижав к животу кулаки, лежал Красуха. Рот его был открыт, и луна отсвечивала на зубах, на выпуклых остекленелых глазах.

По другую сторону, близко от Вагапова, лежал Головнев, голый по пояс, и все его тело было в черных мазках и кляксах, из темных брюк выглядывали худые белесые ноги, а луна слабо светилась на ногтях больших пальцев.

За ним высокой грудой лежал тучный голый человек со вздувшимся животом и толстой, как у женщины, грудью. Его лицо было повернуто к оконцу с луной, поблескивали волоски на усах и пышных бачках. Вагапов узнал интенданта Кровяка, убитого на заставе.

Он почувствовал запах распиленных еловых досок, дух формалина и пряного, терпкого тления. Понял, что находится в морге. Лежит на дощатых нарах в саманном строении, среди убитых, и те волнистые, не освещенные луной, пропадающие во тьме, словно спящие вповалку люди, — тоже мертвецы, собранные в морг со всех застав и дорог, из ущелья, где идет операция, и завтра здесь начнется работа. Трупы станут потрошить, взрезать, закачивать в