Третий тост - Александр Андреевич Проханов

Проезжая эту гору теперь, он вновь испытал то тревожное, неясное чувство, порожденное дивным видением.

Красуха заерзал, скользнул в люк, шмякнулся на лежащие кейсы, и Вагапов, досадуя на Красуху, отвернулся: тот, отложив два кейса, навалился на его кейс, с красной ниткой. Внутри «бэтээра» курили, из люка тянуло табаком. Замкомбата, получив снизу прикуренную сигарету, затягивался, заслонялся от ветра. Струя летящего воздуха сжигала сигарету, высасывала из нее полоску огня и дыма.

Вагапов нагибался в люк к кейсу с красной ниточкой, в который уперся локоть Красухи, был готов окликнуть сержанта. Боковым зрением увидел: из черных кустов ярко метнулась к дороге молния, ударило гулко в борт «бэтээра», в квадрате люка стало многократно взрываться, метаться, отражаясь от стен. Треснуло, хлопнуло наружу сквозь люк мощным горячим ударом, столкнуло его с брони, и он, отделяясь от «бэтээра», рушился на лету под откос. Ударился, потерял сознание.

Очнулся, увидел близко у глаз шов бетонки, набитый песком и пылью. Дальше, в стороне, — вывернутый ребристый скат «бэтээра», пыльный борт, башню с номером, вялый, поднимавшийся из люков дым. В дыму мелькали редкие искры. В стальном коробе что-то урчало, жалобно стонало и всхлипывало.

Вагапов, ожидая взрыва и выстрела, кувырком, не поднимаясь, скатился под откос, где открывалась река и пропадала бетонка с подбитой, чадящей машиной. И в этом неистовом стремительном кувырке опять потерял сознание.

Пришел в себя и, прижимаясь к земле, словно ящерица, растопырив руки и ноги, дышал, слыша, как бухает сердце, а за кромкой обочины, невидимый, звучит транспортер — булькающими слабыми стонами. Розовая гора возвышалась над срезом дороги, и гарь «бэтээра» туманила небо.

Своим помутненным сознанием он понимал, что случилось. В мелких колючках распадка засел гранатометчик врага. «Бэтээр», огибая гору, замедлил ход, подставил борт под удар. Граната прожгла броню, ворвалась в машину, побила, порезала сидящих под броней, подорвала боекомплект, а он, Вагапов, сидевший сверху, уже нагибавшийся к кейсу, подставлявший голову под удар, чудом спасся — был сорван волной с брони. Теперь лежит вблизи от подбитой машины, и враг, не ушедший, смотрит сквозь прорезь прицела. Пустит из трубы гранатомета вторую, добивающую гранату. Расстреляет из автомата пораненный экипаж.

Он лежал, приходя в себя, чувствуя боль от ушибов и вывихов, слушая звуки в невидимой близкой машине.

Звуки были стонами, тонкими всхлипами. Человеческий голос в страдании не выговаривал слов, а слабо стонал и охал. За гравием и пылью обочины нельзя был узнать, чей голос. Розовела гора, струился чад, и голос стонал.

Вагапов был оглушен. Близко, из-за обочины, только что ахнул взрыв, опрокинул его, проволок по камням. Руки его были ободраны в кровь, и пыль на ладонях налипла, как молотые сухари на котлете. Он лежал, не в силах подняться, взглянуть на «бэтээр», разобрать, чьи стоны долетают с дороги. Ждал, что грохнет новый выстрел гранатой, выдерет в бортовине дыру, пронесет над его головой сорный, горячий вихрь.

Он не мог подняться, не мог вернуться к машине. Его война была кончена. Он отцепил от себя войну. Но она не отпускала его, настигла у розовой кручи. Он обманул войну, не нагнулся к кейсу с красной ниткой. Кумулятивный заряд гранаты прожег броню, просверкал внутри транспортера, истребил сидящих внизу. А его пощадил. Теряя мощь ударной волны, дунул из люка газами, сметая его на дорогу. Он больше не пойдет туда под новый удар гранаты, под точную автоматную очередь. Его война завершилась.

«Домой!» — слабо прозвучало в нем. Как ни страшно было ему, как ни болели, ни кровоточили руки, он вернул себе это суеверное чувство — стремление к дому, остановленное жутким ударом, но не прерванное, влекущее его по кювету; он двигался ползком, огибая смертоносное место, к берегу, по реке, по зеленым солнечным вспышкам, вперед, в дому. «Ну, пойду! Мне домой!..» — повторял он.

Что-то хрустело, трескалось там, где стоял «бэтээр». Стоны смолкали и вновь начинали звучать.

Он не мог одолеть своего ужаса, не мог подняться. Уговаривал себя: «Сейчас придет бронегруппа!.. С высотного поста заметят!.. Просигналят на заставу!.. Подъедут, и тогда поднимусь!..»

Послышался рокот двигателя, ближе, громче. Он встрепенулся. Наверное, шел «бэтээр». Сейчас подскочит, продолбит пулеметом по розовым склонам, по зарослям черных колючек. Солдаты спрыгнут с брони, займут оборону, другие кинутся к горящей машине. И тогда он встанет, качаясь, держа на весу растопыренные окровавленные ладони, выйдет на трассу.

Звук двигателя приближался, и он понял, что ошибся. Это был не мощный гул сдвоенных моторов «бэтээра», а надсадный, надтреснутый. Афганский грузовик «борбухайка», высокий, расписной, яркий короб, приблизился, возвышаясь над обочиной размалеванным бортом. Близко сверкнула кабина, лицо водителя, бородатое, в серой чалме, испуганные, оглядевшие его глаза. Над кабиной в деревянной люльке сидели старик и женщина в парандже, торчали козлиные рогатые головы. Грузовик не остановился у горящего «бэтээра», водитель и пассажиры не поспешили на помощь, а лишь надсадней завыл перегруженный двигатель. «Борбухайка» прошла над его головой, брызнув сухой галькой, струей зловонного дыма.

Он опять остался один. Слабо хрустело, чадило на трассе. Раздавались стоны.

И чувствуя, как страшно всем его клеточкам, всем жилкам и косточкам, как все они разом, каждая на свой лад, сливаются в единый протестующий хор, который голосит: «Не хочу!.. Не мое!.. Не надо!..» — он отрывался от земли, от спасительной лунки, вырывал из нее свое тело, отдирая с корнями. Вскочил и кинулся на бетонку.

Он увидел косо вставший, уткнувшийся в кювет «бэтээр». Из люков тянуло туманно-стеклянным чадом. Задранный вверх, торчал пулемет. На броне, свесив руки, слабо шевелясь, повис капитан. Волосы его болтались, язык был высунут, изо рта выдувался и втягивался липкий пузырь. Он открыл невидящие, полные слез глаза, мычал, стонал, хлюпал, перебирал узловатыми пальцами по броне.

Вагапов, крутя глазами, зыркая во все стороны, готовый упасть, схорониться, кубарем вернуться обратно, подбежал к транспортеру. Хватаясь за скобы, оставляя на них жижу и кровь, вскочил на броню. Заглянул в люк сквозь душный, горячий смрад.

Тлели огоньками брошенные на днище матрацы. Среди