Третий тост - Александр Андреевич Проханов

накаленные солнцем, еще не ставшие пепельно-серыми, как высыпанная из печей зола, над которой дрожит стеклянно-едкое, непрозрачное небо. Длинная, из холмов выходящая трасса, еще пустая, без единой машины, без долгой вереницы серо-зеленых усталых колонн.

Красный флажок на мачте посреди бестравной, усыпанной гравием клумбы. Каждый вечер горячий гравий ровнялся граблями, и он, Морозов, вчера занимался этой, не связанной с выращиванием агротехникой. Толкотня солдат у умывальников. Слишком шумное, «плотоядное», как казалось Морозову, нашествие на столовую, с громыханием тарелок и чайников, где чай был дезинфицированным, с запахом поликлиники. Построение перед флагом с оружием, в касках. Выезд на охрану дороги. Утром, до подхода автоколонн, рота занимала позиции на опасных высотах. Солдаты залегли в мелких, открытых пеклу окопах. Проводили на солнцепеке день, вглядываясь в окрестные лысые горы, в бетонную трассу, по которой, слепя стеклами, шли тяжелые КамАЗы, катили стремительные, похожие на ящериц патрульные транспортеры.

На выполнение задания их напутствовал офицер-политработник, ночевавший в роте. Немолодой, обгоревший на солнце подполковник в мятой панаме, с белорусским, чуть шепелявым выговором. Морозову, стоящему в тесном строю под флагом, нравился этот выговор, казавшийся невоенным, деревенским. Нравилось усталое его лицо, деревенское, как у знакомого конюха в той деревне, где когда-то отдыхал на даче с родителями. Конюх отворял косые ворота сарая. Из тьмы, из теплых сенных ароматов выбегали разноцветные лошади, ржали, брыкались. И так хотелось прокатиться, промчаться, да не было смелости. Ни разу в жизни он так и не сел на лошадь.

— Докладываю вам обстановку на трассе. День сегодня на вашем участке особенный. Помимо обычных колонн, которые вы охраняете, пройдет колонна комбайнов, грузовики с семенным зерном, удобрениями. Эту колонну направляет правительство в кишлаки, где созданы госхозы, вроде наших совхозов. Там бедняки дехкане сошлись вместе, чтобы пахать, сеять, собирать урожай. Это и есть Революция. Колонна эта мирная, хлебная, крестьянская, но она врагу страшнее танков и артиллерии. Поэтому на нее могут напасть. И вам ее нужно непременно сберечь! Провести к кишлакам драгоценную эту колонну! Для этого вы сюда, в Афганистан, и приехали, чтоб по хлебным колоннам никогда не стреляли! Чтоб люди могли спокойно кинуть в землю зерно, спокойно его взрастить, смолоть из него муку! Вы охраняете не просто дорогу, вы охраняете народную Революцию, пахаря в поле, хлебопека у печи. Понятно?..

Подполковник прошел вдоль строя, заглядывая в лица солдат, словно хотел убедиться, понятно ли им. И Морозов, встречаясь с ним взглядом, успокаивал его: все понятно. Понятно, что призваны охранять пахаря в поле, хлебопека у горячей печи. И пусть он будет спокоен: заслонят, сберегут.

— Далее!.. Осторожность, внимание на позиции! — говорил офицер. — Смотреть, смотреть в четыре глаза! А если есть запасные, то и их достать! Поступила информация, что в район вашего расположения прибыла группа наемников. Эти дело знают. Матерые, воевали в Африке, во Вьетнаме. Значит, что-то замышляют особенное. Возможно, нападение на роту. А возможно, крупное нападение на колонну. Будут стараться добыть «языка». Украсть солдата. А вы сами знаете, в руки им лучше не попадаться. Поэтому еще раз приказываю и прошу — бдительность! Не отвлекаться, не дремать! Глаза вперед и глаза назад! Каски на голове! Гранаты наготове! Находиться только в окопе! Сектор обстрела просматривать! Мы что, офицеры, командиры ваши, хотим? Хотим, чтобы вы отслужили и вернулись благополучно домой. К матерям, к отцам. Чтоб пошли кто дальше учиться, кто дальше работать! Жили бы долго, всласть, до старости. А для этого — бдительность! Не приказываю, а прошу: берегите себя!

Эта просьба, легкое шелестение речи, просящее, немолодое лицо трогали Морозова. Хотелось, чтобы подполковник продолжал говорить, и разноцветные кони выносили на свет свои глазастые, фыркающие головы. Но уже подкатывали, кидая дымки, бронетранспортеры и ротный короткими окриками рассаживал солдат по машинам.

Стоять в дозоре на сопке выпало Морозову все с тем же ефрейтором Хайбулиным. И это его огорчило: весь день в тесном окопчике с неприятным человеком.

Провожал их по трассе все тот же подполковник. «Бэтээр» остановился у серой горячей осыпи, полого спадавшей к бетонке. Здесь полгода назад случилась засада. Колонна «наливников» попала под удар душманов. Два исковерканных окисленных остова, сброшенных в кювет, бугрились и ржавели. Напоминали мертвых, с переломанными хребтами животных. На вершине светлел окопчик, выдолбленный в камнях нападавшими. В нем же, чуть углубленном, предстояло угнездиться солдатам — держать под прицелом трассу и окрестные сопки.

— Откуда родом, солдат? — спросил подполковник Морозова, когда спрыгнули с брони на бетон и прапорщик из люка подал Морозову миноискатель. Ночью подходы к окопу и сам окоп душманы могли заминировать.

— Из Москвы, — ответил Морозов, благодарный подполковнику за этот пустячный, такой обычный вопрос. Тот почувствовал эту благодарность. Чуть тронул его за плечо:

— Почти земляки. А я с Гомеля. Если отсюда смотреть, это рядом! Давай, сынок, служи! — И ступая с бетонных плит на обочину, Морозов чувствовал на себе провожающий невоенный взгляд офицера.

Он шел вверх по едва заметной, выбитой солдатскими ботинками тропе, включив миноискатель, осторожно, нервно, ожидая, что вот-вот его писк предупредит о мине, искусно и ловко вживленной в тропу быстрыми руками минера.

— Стой! Подожди! — окликнул, дернул его за рубаху Хайбулин. — Держи, на! — Скинул с плеча, передал ему свой автомат. — Иди за мной! Дистанция — десять метров! — И оттеснив Морозова, отдавив его локтем назад, удерживая на расстоянии взбугрившейся чуткой спиной, пошел, цепко, точно, по-звериному осторожно, внимательно прослушивая гору, приглядываясь, принюхиваясь. И Морозов, отстав от него, неся на плече два автомата, испытал двойное чувство: все то же негодование за резкость и похожую на изумление благодарность — ефрейтор, искушенный, не пустил вперед его, новичка. Заслонил собой от опасности. Там, в гарнизоне, отлынивая от мелких изнурительных дел, пытался перекладывать на новичка казарменную черновую работу. Здесь же, рядом с опасностью, он брал на себя ее главное бремя. Щадил и берег новичка. Так понимал его Морозов, идя вверх по склону в десяти шагах от ефрейтора, видя, как льются мелкие камушки из-под его подошв.

— Чисто!.. Не было «духов»!.. Не оставили нам подарков! — Хайбулин стоял на краю окопа, обводя миноискателем бруствер и каменистое ложе, где валялась пустая пачка «Примы» и метался черный испуганный жук. Ефрейтор пытался надавить на него, но жук ускользал. Увернулся и скрылся в расщелине. — Давай