Третий тост - Александр Андреевич Проханов

Последние бои прошли две недели назад, когда несколько душманских групп вышли на засады на среднем участке ущелья. Их сбивали с позиций огнем минометов, вызывали из полка артиллерию, звенья штурмовых вертолетов. Сейчас, по донесению разведки, в окрестностях трассы было спокойно. Отряды душманов отошли к другому ущелью, где начиналась крупная операция войск. Стягивались подразделения из других гарнизонов, совершались налеты авиации, удары реактивной артиллерии. Все силы повстанцев ушли в район операции. Минировали подходы, подстерегали в засадах колонны, нападали на посты и заставы. Там, далеко, шли бои. А здесь было тихо. Мелькнул на пепельном склоне куст репейника с красным пышным цветком.

Вагапов чувствовал на поворотах притяжение гор, твердое давление брони, жаркие воздушные струи. Знал, что в потоке ветра, в скорости накаленных моторов, в ниспадающем скольжении трассы присутствует невидимая могучая сила, влекущая его к дому.

«Домой!» — повторял он беззвучно.

Трасса, по которой катили, была ему знакома и памятна. Каждая возникавшая на повороте гора, каждое боковое ущелье, каждый малый, прилепившийся к склону кишлак. На все откликалась память, повсюду присутствовали незримые следы его испугов, ненависти, упорного сопротивления, острого сострадания, боли. И он, вспоминая бои и стычки, стремился их отсечь и отринуть, не брать с собой в свое близкое домашнее будущее.

Проезжали узкое, заросшее кустами ущелье, с сиреневой, пропадавшей в зарослях тропкой. Здесь под обстрелом он потерял панаму: сдуло ветром, когда «бэтээр» прибавил хода, метнулся прочь от крупнокалиберного пулемета. На обочине лежал убитый старик с отвалившейся белой чалмой. Панама пролетела над стариком, канула под откосом.

Он отсекал, отрывал от себя это цепкое воспоминание, оставлял его в колючем распадке, на сиреневой тропке.

Проносились вдоль сыпучего откоса с темными валунами и глыбами, с искореженным остовом сброшенного к реке грузовика. Здесь на фугасе подорвалась машина инженерного батальона. В дымном кузове стонали и корчились раненые. Кого-то клали на носилки — с брезента свешивалась, волочилась по бетону липкая глянцевитая бахрома. Солдат-узбек сидел, расставив ноги, непрерывно смеялся, харкая кровью, щупал вокруг себя воздух окровавленной пятерней.

Вагапов отсекал от себя этот харкающий смех, липкую бахрому на бетоне. Отметал этот рыжий откос с проржавелым, обугленным остовом.

Миновали придорожный кишлак, клетчатое лепное селение, припечатанное к черной скале. У обочины мелькнула лавчонка — облупленный красный дукан с пестротой дешевого ходового товара. Здесь обитал плутоватый торговец, скупавший у солдат содержимое подорванных, обгорелых контейнеров. Снабжал их водкой, сигаретами, пакистанскими затейливыми безделушками. Офицеры заходили в дукан утолить жажду сладко-горькой шипучкой, заодно разузнать о намерениях местных полевых командиров. Сюда же под видом путников заглядывал лазутчик душманов, получал у дуканщика сведения о постах и заставах. Хозяина нашли мертвым в дукане с дыркой во лбу. Так и не узнали, кому не угодил лукавый дуканщик — полковому разведчику или командиру душманов.

И об этом старался забыть. Не оглядывался на придорожную лавку.

Обогнули отвесную, в черных уступах скалу. Здесь, под стеной, среди застарелых пятен гари, был зажат их «бэтээр», когда накатились, запрудили дорогу два горящих «наливника». Они сидели под броней и отстреливались, чувствуя, как накаляется сталь и дымится брошенный на днище матрац. Так бы испеклись и изжарились, если бы не танк с соседней заставы — продрался к ним, сдвинул «наливники», открыл «бэтээру» путь.

И об этом не думать. Пусть останутся здесь жирные пятна сажи, вернувшийся в сердце страх.

Он полулежал на броне, щуря глаза навстречу волнистому ветру. Зеленые, желтые, розовые, издали поднимались кручи. И ему на миг показалось, что все это было давно и он уже дома и вспоминает об этом, а трасса, и горы, и кручи, и макушка водителя в люке — только чудятся, снятся, а в действительности их нет и не будет.

Транспортер резко затормозил, прошипев по бетону резиной. Вагапов больно ударился о скобу.

Дорогу заполонило стадо овец. Толстобокие, с пыльной серо-курчавой шерстью, овцы толпились, блеяли, шарахались от «бэтээра». Старый пастух в рыжей, грязной чалме и мальчик-подпасок в красной тюбетеечке метались среди животных, кричали, старались согнать их к обочине.

— Ну ты, бабай-раздыбай! — вытянулся из люка Клубничкин. — Сейчас давану барана — опять побежишь жаловаться! А ну шевелись, бабаище! — кричал он на старика, и родимое пятно его побагровело от гнева.

— Ну и даванул бы! — ухмыльнулся Красуха. — Шашлычка бы на прощание заделали!

— Как бы из нас шашлычок не заделали! — зло огрызнулся Клубничкин. — Заставили остановиться, и — бей спокойно в борт! Гранатой или из безоткатки!

Старик и подпасок разогнали блеющее бестолковое стадо. «Бэтээр» медленно, тесня овец, прошел сквозь отару, набирая бег. Мелькнула красная ковровая шапочка — рыхлый ворох ткани на голове старика. Вагапов сладко вдохнул исчезающий запах скотины. Красуха с брони погрозил пастухам кулаком.

Они миновали предпоследнюю перед спуском в долину заставу. Ротный, узнав по связи о приближении замкомбата, вышел к воротам, козырнул командиру.

Теперь они приближались к горе, на которой находился высотный пост. Однажды Вагапов несколько недель находился на этом посту, куда поднимались полдня, втаскивали на вершину запас еды и питья, боекомплекты и оружие. На вершине была сложена из камней маленькая, округлая крепость. В норе стояли деревянные нары. В бойницы были выставлены пулеметы и гранатометы. По склонам в камни были «вживлены» мины. На пост вела узкая, протоптанная солдатами стежка, над которой, почти невидимые, были натянуты минные струнки-растяжки. С этой горы виднелось ущелье, колонны на трассе, долина с зелеными, белыми, черными клетками хлебных полей. Отсюда же просматривались подходы душманов, подавались сигналы тревоги.

Ночью, на посту, кутаясь в бушлат, глядя, как лунный свет круглится на стволе гранатомета, он видел загадочное, поразившее его зрелище. Из-за гор, где колебалась, дымилась, белела луна, протянулись к тропе слабые млечные лучи и в этих зыбких лучах шел человек. Он был огромного роста, голый, двигался, едва касаясь земли, словно отталкивался от камней, плыл в воздухе. Вначале Вагапов подумал, что это душманский разведчик, и нацелил в него автомат. Но голый великан был почти прозрачен, как призрак. Прошел невредимо по минным полям, спустился по тропке, не задев растяжку, и канул, погрузился в ущелье. А Вагапов стоял, сжимая оружие,