Третий тост - Александр Андреевич Проханов

— Мне бы дневничок домой провезти. Неужели отберут? — Он вертел в руках записную книжку в клеенчатой обложке, замусоленную, чем-то заляпанную, где на пожелтелых страничках мелким бисером были сделаны записи. Бумага блокнота была в разводах воды и грязи. — С первого дня веду. В госпитале не бросал. Хочу дома подробно все расписать. Может, книга получится.

— Тебя самого в книгу запишут на таможне! А блокнотик твой — в мусор! — Красуха липко сплюнул сквозь желтые зубы. — А я бы их, сук, в горящем «наливнике» покатал!

И с Головневым Вагапов не был близко знаком. Виделись мимолетно на трассе, слышали друг о друге, как и о всех и обо всем, по беспроволочному солдатскому «телеграфу». Однажды, когда жгли колонну с авиабомбами и скалы трескались от взрывов, а кабины грузовиков отскакивали и улетали высоко на склоны, трасса была закупорена, завалена раскаленными скелетами машин, бронегруппы пытались защитить остатки колонн, но сами оказались отрезанными, — в тот день «бэтээр» Вагапова с простреленными скатами, с клочьями горящей солярки заскочил на эту заставу. Головнев дал им пристанище, накормил обедом. Вот и все их знакомство.

Вагапов слушал сержантов, не желая вступать в разговор. Чувствовал, как подхватывает его, овевает незримая, бестелесная сила. «Домой», — звучало в невидимых воздушных потоках, летело за голубые хребты. «Домой», — чудилось в дуновениях жара, текущего вниз по бетонке.

— Последние две недели не совался на трассу. — Красуха не мог усидеть, ерзал, сплевывал, торопил минуты. — «Все, — говорю, — я с войной завязал! Вы теперь повоюйте! Дембелей жалеть надо, чтобы они напоследок пулю не сцапали». Не ходил в сопровождение, только спал, загорал. Ротный не пикнул. Пусть он, ротный, с мое повоюет, тогда и пищит! — Красуха щерил презрительно зубы, показывая свое превосходство над ротным, недавно прибывшим на трассу, над солдатами, которым еще предстоит мыкаться на проводке колонн, избегать засад, «раскупоривать» горящую, брызгающую бензином бетонку, с которой танки сдвигают жаркие груды железа. А он, Красуха, с избытком всего этого хлебнул. Хватит, больше не желает. Закончил войну.

— А я вчера с бронегруппой ходил. Четыре «нитки» нормально спустили, — сказал Головнев. — Мне ротный говорит: «Не ходи! Дембельское право — останься!» А я ему: «Я заколдованный. Меня ни разу не зацепило, только спину раз обожгло».

Головнев достал из кармана металлический рубль, подбросил щелчком, и монета звонко просверкала в воздухе, шлепнулась ему на ладонь.

— Я уходил — мне братишка подарил. «Ты, — говорит, — его подбрось, загадай, и все по-твоему будет». Вот я и загадываю, чтоб не убило. Кругом убивают, а меня — ничего! — И он снова подбросил рубль, и монета прозвенела, улеглась блестящим кружком на его темную, в грязных мозолях ладонь.

Вагапов смотрел на соседний сливовый сад, на близкую реку. Зеленая, в белых венчиках вода мчалась, ниспадала от высоких тающих ледников в голубую долину, где вились дымки кишлаков, желтели спелые нивы и крестьяне в разноцветных накидках молотили зерно на токах. Белая, как пух, мякина овевала броню «бэтээров».

— Вернусь — мне дружки банкет устроят. У меня двое дружков официантами в ресторане работают. Пишут: «Приезжай, мы для тебя полресторана откупим! Оркестр для тебя одного будет весь вечер бацать. Заказывай, что желаешь! Икорка, балычок, заливное! Коньяк, наливка! Ленка-певичка из ансамбля — твоя, всех ее хахалей распугаем!» Эх, только бы таможенников, сук, обмануть, а там заживем! — Красуха крутил сильной короткой шеей, гневался, что другая, вольная, уготованная ему жизнь не является немедленно, отделена ожиданием замкомбата, дорогой в полк, сидением в «пересылке», досмотром таможенников.

— А я приеду, немного отдышусь и — за учебники. В институт буду пробовать. Все позабыл, что помнил. Нужно репетитора брать. У меня соседка, Верой зовут, — может, она поможет. Она поступила, я — нет, на сочинении срезался. Обещала помочь. Правда, последнее время что-то писать перестала. Должно, занятий много. Тяжело в институте учиться! — Головнев смотрел на белый, начищенный рубль, и его тонкое лицо, покрытое загаром, шелухой, несмываемой коростой пыли и копоти, было печальным и нежным.

Вагапов слушал, не слушал. В нем самом были тревога и нежность. Неверие в возможность снова увидеть любимых и близких и жадное, страстное требование немедленно, сию минуту увидеть их.

«Домой!» — думал он, глядя на зеленую реку. «Домой!» — повторял неслышно, стремясь заглянуть за далекие белые шатры ледников.

Дорога пустынно светилась. Утром в долину спустились четыре колонны с топливом и боеприпасами. Не было стрельбы и подрывов. Резервные группы, готовые по тревоге оседлать «бэтээры», кинуться к месту боя, оставались на ротных заставах. Ближе к вечеру вверх по трассе ожидались пустые колонны, разгрузившиеся в гарнизонах. Облегченные, порожняком, пойдут они через перевал в Союз за следующей партией груза.

Теперь же бетон, в бесчисленных липких каплях, в мазках резины и копоти, отшлифованный протекторами, металлически блестел на солнце. Прокатил автобус, покосившийся, осевший на рессоры, разукрашенный цветными наклейками. Сквозь пыльные стекла виднелись пассажиры в чалмах, черные и белые бороды, настороженные, взиравшие на заставу глаза. Следом протарахтела, продымилась колясочка, похожая на елочную игрушку. И навстречу ей с рыком и фырканьем изношенных двигателей вынесся транспортер. Шумно затормозил у заставы. Часовой в бронежилете и каске кинулся открывать ворота, впускал машину. С брони, не дожидаясь остановки, спрыгнул замкомбата. Шмякнул, хрустнул подошвами, согнул в прыжке нескладное длинное тело.

Пошел к казарме, принимая на ходу доклад ротного. В саманной прохладной глубине казармы слышались его скрипучий голос, его хрип и кашель.

Следом за командиром из люка спустился «водило» — известный на трассе Клубничкин. Маленький, верткий, с коричневым родимым пятном во всю щеку. Его «бэтээр» несколько раз на день проносился взад-вперед по дороге, успевая туда, где начинали гореть бензовозы, — крутился в огне, выныривал из-под взрывов. Клубничкин трижды напарывался на мины. Оглушенный, на пяти колесах добирался кое-как на заставу. Отлеживался и через день опять был в бою. То ли от многих контузий, то ли от вечного рассматривания дороги, глаза его косили и дергались, а руки постоянно двигались, хватались за что ни попало, успокаивались только на баранке «бэтээра».

Соскочив с брони, он тут же засуетился, вступил