Третий тост - Александр Андреевич Проханов

Макаров оглянулся: кто еще, подобно ему, наблюдал налет артиллерии? Саперы продолжали жевать. Прапорщик отложил маскировочную сеть, отошел и стал мочиться, понуро склонив усатую голову.

Заработала реактивная артиллерия. С воем, вытягивая в небе пологие лучистые желоба, проносились снаряды. Вздымали длинные, плоские взрывы, словно откалывали от кишлака пластины, выламывали куски сланца, превращая твердое вещество в невесомое колыхание копоти.

Тяжелые реактивные фугасы плюхались с высоких траекторий, уходили в глубину и там взрывались. Выдирали глубокие корневища. Выкорчевывали кишлак. Макаров уже не находил «борбухайки», не находил крепости, и только мечеть голубела изразцовой каплей.

Шло истребление кишлака.

Макаров и прежде видел разрушение мятежных селений, подавление душманских гнездовий. Вертолетные удары в поддержку его пехоты, застрявшей в «зеленке» и избиваемой снайперами. Минометный огонь, расчищавший путь его роте. Самолетную бомбежку оружейных баз и караванных стоянок. Эта война проходила не в чистом поле, не по линии фронта, а в населенных районах, в кишлаках и «зеленых зонах». Противник обитал среди саманных крепостей и дувалов, превращая кишлаки в укрепрайоны. Снаряды и бомбы поневоле рвались среди садов и жилищ. Макаров понимал жестокую практику войны, был ее участником и воином.

Но теперь, когда война завершалась, этот удар казался ему бессмысленным. Истреблялось еще одно обиталище моджахедов, еще один душманский непокорный главарь, чтобы другой, на время покорившийся, мог прийти и занять разоренный кишлак. Позже, когда войска покинут страну, он снова восстанет, отделится от центра, вольется в бесконечную череду восстаний, мятежей, примирений, подкупов и обманов, посулов и вероломства. Вожди, племена, боевые отряды и банды, беженцы и партизаны, кочевники и торговцы — зыбкий бульон с лопающимися, бесформенными пузырями, в котором вязнут колонны армейских машин, боевые операции и замыслы дипломатов, опыт генералов и искушенных политиков. Этот бульон сомкнется за последней, пересекающей границу машиной, и страна, растревоженная войной, снова окунется в свою историю, в свое время, в свое загадочное бытие. Истребление кишлака казалось Макарову бессмысленным, как и гибель солдат в засадах и на минных подрывах.

Он смотрел, как разбивают кишлак. Светило солнце. Туманились далекие горы. Где-то в мире шумели города. Открывались научные конгрессы. Сходились на вернисажи художники. Дипломаты рассаживались в золоченых гостиных. Мудрецы и витии произносили слова о добре. Но здесь, невидимый миру, истреблялся кишлак. Летели огненные, свистящие трассы. Лопались черные взрывы. И Макаров, тоскуя, старался запомнить очертания дымных клубков, синюю каплю мечети. Когда-нибудь в старости он расскажет внукам об истреблении кишлака.

Дозорная группа моджахедов из шести человек, посланная муллой Насимом для наблюдения за шурави, ночью заминировала брод, через который могли пойти колонны с десантом. На рассвете, в тумане, группа едва не напоролась на боевую машину пехоты, врытую в землю у берега. Ее контуры возникли внезапно в белой, текущей пелене — башня, пушка, каска и автомат наблюдателя. Чернобородый вожак мгновенно присел, махнул рукой, останавливая идущих следом стрелков. Кинулся в сторону, увлекая за собой остальных. И вся группа бегом, развевая накидки, прижимая автоматы, метнулась в туман, в плавни, в белые, шуршащие камыши. Погрузилась в шелесты, в туманный блеск перекатов, в млечные свитки тумана. Сверху, с машины, промахиваясь, наугад застучал пулемет, рассылая в пустоту запоздалые очереди.

Моджахеды шли вдоль реки по хрустящей гальке, и один, потерявший в спешке калошу, прихрамывал, обжигаясь голой ногой о холодные камни. Группа проникла в пустой, оставленный крестьянами хутор, спряталась в винограднике. Отдыхали, выжимали мокрые одежды, наблюдали, как медленно сквозь туман восходит маленькое красное солнце.

Помолившись, подкрепили силы лепешками, кусочками вяленого мяса, горстками кишмиша. Улеглись на сухой, изрытой земле среди корявых лоз, которые укрывали их розовыми ветвями с набухшими, клейкими почками. Им предстоял изнурительный день боев, быстрых перемещений, потерь. Вместе с другими подвижными группами они были оставлены муллой в кольце окружения, не ушли с основными силами, с караваном ослов и верблюдов, вереницами стариков и детей. Укрываясь в тростниках и арыках, должны были встретить огнем солдатские цепи, если те вслед за артиллерийским ударом пойдут в кишлак на прочесывание. Теперь они отдыхали, отстегнув патронташи, уложив рядом с собой автоматы. И только тот, что в спешке потерял калошу, сидел, шевеля грязной стопой, вычищал песок между пальцев.

Они слышали рокот двигателя. Видели, как по холмам проехала боевая машина. Затем четверо военных стали спускаться к дороге, двинулись к кишлаку. Моджахеды, распластавшись в винограднике, нацелив оружие, смотрели, как осторожно идут шурави, останавливаются, прислушиваются. Четверка прошла совсем близко от притаившихся стрелков, и главарь сквозь сплетение лоз вел мушкой по высокому усатому командиру.

Невидимые, легкие, они крались за шурави, проползая в бороздах среди корявых лоз. Пробегали, пригибаясь, в сухих арыках. Опускались в кяриз и шли под землей в холодной мелкой воде, выглядывая сквозь обвалившиеся колодцы.

Они видели, как двое солдат остались в дозоре — один посреди проулка у опрокинутой колымаги, а другой на окраине, у одинокого дерева. Двое других вошли в дом, скрылись за деревянной калиткой.

Чернобородый главарь прокрался по саду от виноградной сушильни до деревянного навеса, под которым лежали глянцевитые оранжевые плоды хурмы. Припав к узким отверстиям в дувале, он видел, как усатый командир проник в дом, а второй сначала оставался на плоской крыше, а потом спустился и вошел в сарай.

Главарь выцарапывал из бороды вцепившуюся колючку и раздумывал, как поступить. Уйти ли с хутора по кяризу к тростниковым зарослям и там, заняв позицию среди болотной пожелтелой травы, держать под прицелом заминированный брод, ожидая появления машин и пехоты? Или начать бой здесь, на хуторе, обнаружив свое присутствие, подставив себя под удар близких, расположенных на холмах машин? Он склонялся к первому. Но хутор принадлежал его двоюродному брату, и еще недавно, месяц назад, здесь справляли свадьбу, женили племянника. Дворы были полны людей, ржали кони, дымилось, жарилось мясо, пестрели ковры, и он, пропуская вперед белобородых стариков, занимал почетное место на ковре среди родственников и старейшин. Теперь здесь веяло разорением. Чужие гусеничные машины нацелили с холмов свои пушки, и ненавистные, в серо-зеленых мундирах, солдаты шарили по кишлаку.

Его люди наблюдали за дозорными из кяриза, следили из узкого проема в дувале. Он поставил двоих стрелков у навеса