Третий тост - Александр Андреевич Проханов

И от всех этих печалей и мук, от наваждения и напасти он научился спасаться в работе, в самой тяжелой. Ее, работы, было здесь, на войне, непочатый край. Война нуждалась в работниках, а он, деревенский, знавший топор и лопату, и был тот работник.

На придорожных заставах он выкладывал защитные стенки из глыб, из огромных диких камней. Скреплял их раствором, оставляя амбразуры и бойницы. Из пустых зарядных ящиков мастерил баню, обшивал стены казарм и столовых, а потом обжигал их паяльной лампой, наносил нехитрый узор. Ломом, киркой рыл траншеи, укрытия, сточные канавы и ямы. Обустраивал выносные посты, прячась от снайперов в толщу горы. И что бы ни делал, защитную ли стенку или бруствер, — суеверно думал, что защищает этим свою мать, отделяет от грозящих болезней и хворей ее слабые руки, милое лицо, любимые глаза. Спасал ее и сам спасался работой.

Он доверял своему командиру, лейтенанту. Видел его в бою — его смелость, лихость, его неутомимую деятельность. Несколько раз замечал его пьяным. Удивлялся этому, но объяснял это особыми, известными командиру причинами. Не брался его осуждать.

Сейчас Моршалин сидел на краю крестьянского хутора у хлопкового, сжатого поля. К дувалу, к растресканной глине, был прислонен кетмень. Мягко светилась деревянная, отшлифованная ладонями рукоять. Блестело натертое о землю железо. Его автомат был тоже соединением железа и древесины. Приклад и цевье облысели от прикосновений потных, торопливых рук, а сталь утратила воронение, была белой. Эти два орудия, автомат и кетмень, вызывали у Моршалина смутное чувство вины перед теми земледельцами, что ушли из хутора, испугавшись боевых машин и его, Моршалина, оружия.

Одинокое дерево воздело прозрачные ветки, обнимая далекое селение. Не дерево, а мать стояла перед ним посреди пустого поля, протягивала к нему руки и о чем-то просила. Он догадался — о чем. Вода пробегала по арыку, минуя дерево. А маленькое, прорытое к дереву русло было сухим. Запруда не пускала воду.

Он взял кетмень. Подошел к запруде. Осторожными ударами прорубил ход воде. Блестящая струя, набежав на кетмень, пролилась в русло, мгновенно пропитала, затемнила пепельно-сухую землю. Побежала к дереву. Наполнила лунку вокруг ствола, окруженную лепным валом. И Моршалину показалось — дерево, почувствовав влагу, дрогнуло благодарно. Стало наливаться соками жизни. Крона наполнилась дыханием, свечением. И в этом свечении проснувшейся жизни были далекое селение, нивы, горы и он сам, Моршалин. Дерево-мать обнимало своими руками-ветками мир, сберегая его и храня. И он, глядя на озерцо воды, из которого поднималось дерево, пережил мгновение счастья — быть может, впервые на этой войне.

Рядовой Степанчук, оставленный караулить проулок, некоторое время стоял, прижавшись к стене, чувствуя себя неуютно в этом пыльном глиняном желобе с полоской синего неба над головой, с мусорной колеей под ногами, усыпанной овечьим пометом, в отпечатках копыт и подошв. Он прикидывал, как станет стрелять в обе стороны улицы, если на ней появится быстрая, скользящая тень в чалме, в развевающейся накидке, с металлическим блеском оружия. Но проулок оставался пустынным. Пахло пылью, скотиной, крестьянским жильем, и тревожное ожидание сменилось ровным, спокойным созерцанием — стен, поднимавшихся над ними лепных куполов, внутреннего дворика, видневшегося сквозь открытые ворота. Вдалеке, упав набок, стояла потерявшая колесо колымага. На ней пестрело тряпье. И было странно оказаться вдруг в самой сердцевине кишлака, там, где еще недавно ревели быки и овцы, клубилась пыль под ногами торопящихся, покидавших дома людей, а теперь он стоял на отпечатках чужих следов, вдыхал запах чужого жилища, и над его головой голубело зимнее небо азиатской страны.

Его всегда волновали, влекли к себе эти афганские жилища, построенные без железа и камня, наподобие птичьих гнезд. Он старался понять их строительный замысел, архитектуру и рукотворную пластику. Сложные лабиринты улиц кончались вдруг тупиками, ветвились проулками, внезапно выводившими в поле, к арыкам, колодцам, к пустынным, утыканным палками кладбищам. Лепнина домов и стен завершалась то плоской кровлей, то сводом, то куполом, напоминавшим застывшее тесто. В тесных отсеках, сберегавших тепло и прохладу, жили люди, стояла скотина, хранились зерно и сено. Подвалы, подклети переходили в кяризы, в арыки, в окаймлявшие поля дувалы, сливались с окрестными полями. Кишлак был продолжением предгорий; вылепленный из глины, хранил в своей гончарной оболочке живых и мертвых, а потом естественно, постепенно растворялся в природе, становился пустыней, горой, ущельем.

Кишлак был прост, но удивительно соразмерен с обитавшими в нем людьми, с их нуждами и делами, и это делало его живым и понятным. В нем было хорошо и уютно.

Так думал Степанчук, рассматривая глиняные стены и крыши, а сквозь воротца — залитый солнцем дворик с сенным стожком и осевшую на ось двуколку. Он, живший в большом сибирском городе с домами-башнями, огромным дымным комбинатом, чадящей паром и копотью электростанцией, среди железнодорожных мостов, денно и нощно пропускавших сквозь себя громыхающие составы, — он любовался этим пустым кишлаком.

В последний год перед армией, оканчивая школу, он увлекся архитектурой. А до этого увлекался музыкой. Играл на рояле и саксофоне, выступал в школьной рок-группе. Сам сочинял песни, от которых воодушевленно и истово поднимался зал в мигании разноцветных прожекторов, и он, ударяя по клавишам, выдыхал в микрофон жаркие слова, видел воздетые кулаки, разгоряченные лица.

Он посещал политический клуб, где спорили, взывали к справедливости, боролись за экологию, требовали очистных сооружений для комбината, отравившего ядовитым дыханием окрестные леса, ратовали за восстановление старого монастыря, где размещалась детская колония. Он выходил на митинги и демонстрации, горделиво и независимо шествовал мимо цепочки милиционеров, неся плакат с требованием «чистого воздуха» и «чистой совести».

Во всех своих увлечениях он всегда был первым. Все ему давалось легко. И в завершающем классе он никак не мог выбрать — идти ли ему в консерваторию, или на журналистику, или на экономический.

Этот выбор помогла ему сделать девушка из соседней школы, с пышной золотой косой, напоминавшая гимназистку. «Барышня», — нежно и чуть насмешливо называл он ее, приглашая на заседание политического клуба.

Лиля считала, что архитектура выражает все общество в целом, его культуру, экономику, идеалы, способы трудиться и жить. Лиля была умнее его, начитанней и серьезней. Сразу же подчинила себе, не волей, а глубокой возвышенной мыслью, свежим, не устававшим изумляться чувством