Третий тост - Александр Андреевич Проханов

На участке дороги, которую охранял его взвод, жгли колонну — «наливники» с бензином, КамАЗы, груженные бомбами, грузовые «мерседесы» с серебристыми трейлерами. Взрывались цистерны, гибли водители, боевые машины пехоты ввязывались в бой, сновали вдоль горящей колонны, давили из пулеметов и пушек огневые точки душманов. «Мерседес» с трейлером съехал к обочине. За баранкой лежал убитый шофер. И Кунин, управляя огнем «бээмпэ», успел намекнуть, приказать сержанту, — направил его на трейлер. После боя Каримов принес ему три японских магнитофона и ящик с индийским фарфором. Дуканщики снабдили их бутылками водки, толстыми пачками денег. С тех пор бои на дорогах были желанными, приносили добычу. Своя и чужая кровь, страх, преодоление страха, ожидание добычи, денег, хмель от выпитой водки, ощущение своей силы и власти, стреляющее, принуждающее оружие — все это слилось воедино, превратило войну в опасную, дразнящую, пугающую и влекущую гульбу. И он отдавался ей, глушил этой гульбой предчувствие смерти. Это сделало его независимым, почти неуправляемым для старших офицеров. Его терпели, порицали, подвергали разносам, но он предавался войне-гульбе, и сержант Каримов, смышленый, ловкий узбек, был ему в этом товарищ.

— Каримов! — крикнул лейтенант, подзывая к себе сержанта. — Ты говоришь, там шашлык кукарекает?.. Айда поглядим, как его лучше зажарить!.. Возьми с собой Степанчука и Моршалина!.. Пусть оператор наблюдает кишлак, в случае чего нас прикроет!.. Да скажи ты Степанчуку, пусть каску снимет, а то он в ней как черепаха зеленая!.. Понял, Каримов?

— Так точно! — весело, понимая с полуслова своего командира, ответил сержант.

Осторожной цепочкой они спустились с холма. Прошли целиной по жухлой, ржаво-железной траве, сгоревшей, иссохшей за время летнего жара. Приблизились к кишлаку. Вдоль поля, огибая кишлак, тянулся кяриз — подземный канал, пропускавший донную чистую воду. Строители кяриза прокапывали в глубь земли колодцы, оставляя на поверхности песчаные, осыпавшиеся кратеры. Череда этих скважин огибала кишлак, будто здесь прополз громадный крот, вытолкал наружу песчано-рыжие кучи.

Они прошли по дороге, окаймленной по обочинам обвалившимися, изгрызанными дувалами. За одной глинобитной стенкой сочно и чисто в дымчатом, ртутном блеске росы зеленело хлебное поле. За другой — кудрявился, клубился виноградник. Розовые корявые лозы, напоминавшие оленьи рога, лежали на пепельных рукотворных гребнях. Почки, чуть тронутые теплом, набухли, напряглись, засахаренные, клейкие и живые.

— Стоять здесь! — приказал лейтенант, пригибаясь к дувалу, разглядывая сквозь виноградную ветвь близкие строения кишлака, угловую при въезде башню, крепкие, высокие стены. — Степанчук, вперед!.. До башни, а там оглядись!.. Прикроем тебя!.. Вперед!..

Солдат быстро, виляя по дороге, побежал к кишлаку, а трое других вели прицелом оружия по башне, по темным бойницам, по кромкам высоких глинобитных оград: не мелькнет ли где-нибудь вспышка? не хлестнет ли по бегущему очередь?

Степанчук добежал до башни, завернул за угол и скрылся. Через минуту вновь появился. Махнул издалека рукой.

— Вперед! — приказал лейтенант, и все трое быстро, топоча по дороге, поднимая солнечную, легкую пыль, кинулись к кишлаку.

В глубь кишлака уходил проулок, стиснутый высокими стенами. Дорога была посыпана пылью, в колесных следах, в овечьем и коровьем помете. Посреди проулка стояла покосившаяся двуколка. Отвалившееся колесо лежало рядом. На двуколке пестрело тряпье.

— Степанчук!.. До поворота, вперед!.. Там оглядись!.. Жмись к левой стенке!.. А мы за правой посмотрим!.. Выполняй!..

Солдат побежал, прижимаясь к левой, выпуклой, выступавшей ограде, а трое оставшихся выцеливали правую, вогнутую стену, ее верхнюю линию, из-за которой в двух местах выглядывали ветки деревьев.

Степанчук обогнул колымагу, добежал до дальнего поворота, исчез. И пока его не было, трое прислушивались, не ударит ли выстрел. Степанчук появился, махнул, и они побежали. Лейтенант, пробегая последним мимо упавшей двуколки, поддел стволом автомата тряпье — какие-то драные полосатые ткани и под ними — металлическая, закопченная сковородка.

Перебежками, прикрывая друг друга, они прошли насквозь весь кишлак, пустой, безлюдный, со следами поспешного бегства. Распахнутые, ведущие в глубь дворов ворота. Оброненная в пыль домашняя утварь. В одном месте на стене висела плетеная клетка, а в ней скакала, мерцая глазками, пестрая, забытая хозяином птица.

Кишлак кончился, и опять зазеленело хлебное поле и за ним — розоватая, туманная степь в зимнем, негреющем солнце.

— Стой здесь! — приказал лейтенант, крутя по сторонам быстрыми, зоркими, охватывающими пространство глазами.

Рядом желтела высокая, хорошо промазанная стена с синей вмурованной калиткой. За ней протяжно, пронзительно прокричал петух. Другая стена была исцарапана, с отвалившейся глиной, и в открытые, обвисшие на петлях ворота виднелись замызганный двор, корыто, клочья соломы, низкое строение с закопченным осевшим куполом.

— Каримов, здесь твой шашлык! — кивнул лейтенант на калитку с петушиным криком. — Вы двое! — обратился он к солдатам. — Будете прикрывать на флангах! Чуть что — очередь в воздух!.. За мной!

Он оставил Моршалина у края поля, где росло одинокое, прозрачное, без листвы, дерево.

— Твой пост! Сектор наблюдения — дерево, поле! Разуй глаза!..

Степанчука он поставил в проулке, откуда были видны и простреливались подступы к калитке. Наказал ему насмешливо-строго:

— Твой сектор — оба угла! Чужого никого не пускай, только своего! Пароль — «Шашлык», ответ — «Башлык»!

Хлопнул его по спине, махнул автоматом Каримову, нырнул в калитку.

Командир роты капитан Макаров еще раз обратился к комбату с просьбой отпустить его в роту. Но комбат, рыжий, веснушчатый, с красными от бессонницы глазами майор, приказал:

— Останься! Здесь будешь нужен!

И ротный, не зная, зачем он здесь может понадобиться, остался на КП батальона.

Отсюда, с КП, обреченное селение было видно отчетливо. Просматривалось в прозрачном воздухе, увеличенное сквозь голубую воздушную линзу.

Река огибала селение. Вдоль берега серебристо, туманно светились деревья. Тянулись плоские белесые строения, казавшиеся стеклянными, хрупкими. Уступчатые, в легких тенях, в редких возвышавшихся куполах. В бинокль виднелась тонкая колоннада, поддерживающая кровлю. То ли арка, то ли беседка. Среди белесых построек в двух-трех местах голубели главки мечетей.

Селение было без дыма, без дыхания, без движения людей и животных, без полета птиц. Казалось, жизнь излетела оттуда, оставила свою пустую оболочку.