Третий тост - Александр Андреевич Проханов

Когда «бээмпэ» с капитаном, колыхаясь, как катер на волнах, плавно скрылась в предгорьях, лейтенант сплюнул и выругался:

— Погоняло хреново!.. Зануда!.. От такого и баба сбежит! — Обернулся и крикнул: — Каримов, ты что, бандюга, под трибунал меня подвести хочешь?!

Сержант-узбек выскочил на этот крик и бесстрашно, не огорчаясь, а радуясь командирскому окрику, белозубо оскалился. Смотрел на лейтенанта плутовскими глазами. Кунин читал в этом взгляде преданность, издевку над уехавшим ротным. Хмыкнул, уже не сердито:

— Ну ты даешь, Каримов, под статью меня подводишь! На кой хрен ты одеяло вытащил?

— Он сам выполз, товарищ лейтенант! Одеяло услышал, какой человек пришел, много кричит, пустой вещь говорит, одеяло вышел посмотреть!

— Ну ты даешь! — рассмеялся взводный шутке своего любимца. — Накостылять тебе за это одеяло!

Это пестрое, из лоскутьев, одеяло было похищено сержантом несколько дней назад из палатки кочевника, когда проезжали мимо темного, из шкур, шатра, безлюдного, с утлой утварью, где на грязной кошме стояли закопченные котлы, медный чайник и лежало в углу сшитое из матерчатых клиньев стеганое одеяло. Его прихватил в «бээмпэ» длиннорукий сержант.

— Принеси попить! — приказал взводный.

Взял у сержанта флягу, долго, булькая, пил, гася похмельную жажду, проливая воду на грудь.

— Каримов, расставь людей! Займи делом! — Он отирал мокрый рот и усы. — Пусть роют укрытие! Сортир!.. Помойку!.. Сказал тебе, черту, оборудуй позицию! Нельзя командиру часок отдохнуть… У тебя на уме одно — грабануть!.. Одеяло это хреново выставил!

— Для вас старался, товарищ лейтенант! — с деланной обидой ответил сержант. — Чтоб вам мягко отдыхать было! Хотел просушить одеяло!..

— Ну и житуха! — Лейтенанту надоело играть роль строгого командира, и он стал сетовать на свою долю, жаловаться на неприкаянность. — Никакого тебе комфорта!.. Кто-то где-то спит на двухспальной кровати!.. Ест в ресторанах!.. Целует женщин!.. А тут, как ежик, шевелишься!.. Одни железки вокруг!.. Где шашлык, Каримов? У командира от сухпая кишки разрываются!.. Где, спрашиваю, шашлык?

— Там шашлык ходит, «ку-ка-ре-ку» делает! Надо брать, голова отрывать, перья снимать, шашлык делать!

— Ну и бандюга! — удивляясь этому сообщению, качал головой лейтенант.

И сержант, зная, что это изумление — лишь продолжение игры, что он, сержант — баловень взводного, что оба они понимают смысл игры — единственной отрады между изнурительными и опасными походами, Каримов ухмыльнулся, и опять на его белозубом лице мелькнуло плутовское, шальное выражение.

Лейтенант Кунин не был потомственным военным. В общевойсковое училище пошел, полагая, что это избавит его от утомительной опеки отца, крупного советского работника. Введет в спасительную колею его жизнь, которая начинала вилять, сулила неприятности из-за частых попоек в компании обеспеченных молодых лоботрясов. Лишь уважение к Кунину-старшему спасало его от милицейских разбирательств после потасовок и ссор, от которых стонали школа, окрестные дворы, дискотеки и рестораны. Он и сам чувствовал, что его затягивает эта безалаберная жизнь, таившая в себе, при всех удовольствиях, возможность крушения. Он пошел в военное училище, добровольно набросив на себя смирительную рубашку дисциплины. Отдал свою покачнувшуюся волю во власть командирам.

Он был не худшим курсантом, а к выпуску заслуживал даже похвалы и поощрения педагогов. Прослужив полгода в среднеазиатском гарнизоне, успел утомиться от пыли, жары, убогого быта, от непрерывных хозяйственных, одолевавших гарнизон забот. Получив назначение в Афганистан, был рад этому. Молодая душа нуждалась в сильных впечатлениях. Свежие, недавно приобретенные военные знания требовали применения в бою. Он получил мотострелковый взвод, надеясь на яркую, с подвигами и наградами, жизнь, на зрелища в глуби незнакомой страны и природы.

Он сделал несколько рейдов, проходя мимо кишлаков. Изумлялся золотистым глиняным куполам, напоминавшим запекшиеся буханки. Разноцветным одеяниям женщин, казавшихся в своих накидках шелковистыми соцветиями. Смуглым, морщинистым старикам, похожим на чернослив, сидящим величаво у глинобитных дувалов. Он видел мечеть с молящимися, падающими враз на свои бороды и коричневые лбы. Видел сады с глянцеволистыми деревьями, в которых круглились, желтели, краснели плоды. Участвовал в ночном бою, когда в черном небе летали, искрились трассы, сливались в сплошные блестящие струи, вспыхивали стеклянные шары разрывов, багровые вспышки батарей. И этот бой, и мечеть, и кишлаки с экзотическими обитателями волновали его, убеждали, что он создан для этой «азиатской», с засадами и внезапными рейдами, войны.

Однажды следовал маршем в колонне. Смотрел, как на передней, близко идущей машине прапорщик, усатый, румяный, удобно устроился на корме, вытянул большие, в массивных ботинках ноги, улыбался ему, лейтенанту. Показывал большое красно-зеленое яблоко. Вонзал в него крепкие зубы, жмурился, жевал, шевелил усами, наслаждаясь сочной сладостью. Они проезжали малое, поросшее кустами ущелье. Внезапно из зарослей мелькнула блестящая, длинная вспышка, ударила в прапорщика, превратилась в тугой, металлический удар, красно-копотный взрыв. Там, где мгновение назад было румяное, усатое лицо, жующий яблоко рот, там дергался обрубок шеи — белые сухожилия, рваная, брызгающая кровью артерия. Голова с усами, оскаленная, с выпученными глазами, валялась рядом. Солдаты, расстреляв по кустам магазины, боялись тронуть ее, страшились закатить на брезент. Колонна развернула в ущелья пушки, гвоздила по кустам, наполняя распадок дымными, бесполезными взрывами.

Эта смерть потрясла его. Не на день, не на два, а до самой глубины, навсегда. Это он, Кунин, мог сидеть на броне, есть яблоко, ухмыляться, подмигивать, и ему в шею, в горло могла вонзиться граната, оторвать ему голову. Ужас проник в него и остановился в самом центре мозга, на дне глазниц, в дыхании. Он не мог от него избавиться. Уверовал в то, что будет непременно убит. Его, истерзанного, пропитанного формалином, завернут в фольгу, запаяют в цинковый гроб, вставят в тесовый ящик, нацарапают химическим карандашом фамилию и самолетом унесут через горы. Это зрелище собственной смерти, собственных похорон не оставляло его. Было длящимся, непрерывным кошмаром.

Тогда он в первый раз напился. Пьяный вышел из модуля под звезды, под белый, страшный их блеск. Его рвало. Он плакал, кого-то проклинал и молил. Чужие, беспощадные звезды заворачивали его в блестящую фольгу, в огромный небесный саван.

Он стал пить. Водку добывал в дуканах у хитрых темноглазых торговцев, готовых принять на обмен банки с тушенкой, одеяла, вещмешки, канистры с бензином. Эти попойки и этот обмен стали обычными. Помогали забыть, отодвинуть картину собственной смерти, предчувствие ее