Третий тост - Александр Андреевич Проханов

для себя роль лихого, не во всем расторопного офицера, которого можно упрекнуть в нерасторопности, пока не слышно выстрелов, но который безупречен в бою. — В расположении второго взвода обстановка…

— Где наблюдатель? — резко оборвал его Макаров. — Почему не выставили наблюдателя? Хотите, чтобы вас порезали, как баранов? Взяли вас без выстрелов на ножи?

— Наблюдатель на месте, товарищ капитан! — ответил взводный, успев косым, быстрым взглядом углядеть солдата с биноклем. Тот угадал командирский взгляд, прижал окуляры, стал смотреть из-под каски на близкий кишлак, на далекое, в дымке селение.

— Почему не выходили на связь? Вас обыскались в эфире! Черт-те что думали! Может, вас уже в мешках в Пакистан утащили! — Макаров видел откровенную ложь взводного, был оскорблен этой ложью, сдерживал поднимавшийся гнев. — Кто у вас на рации?

— Я был на рации. Потом сержант. Может, отлучался минут на пять. А так все время были на связи, — ответил взводный, делая изумленное лицо; дескать, не понимает, почему позывные ротного не достигали его ушей. — А насчет мешка, Пакистана, товарищ капитан, — сами они в мешке! Будем их оттуда доставать! — попробовал он пошутить, надеясь этой шуткой отвести от себя гнев командира.

— Посмотрите, во что вы превратили позицию! Ваши банки, объедки блестят за три километра! По этому блеску минометы пристреливать! Вашу помойку со второго выстрела накроют! Неужели нельзя выкопать яму и собрать объедки? После вас мусоровоз присылать! — Макаров язвил, стремясь причинить лейтенанту боль, задеть его самолюбие, вырвать у него искреннюю ответную реакцию.

— После нас, товарищ капитан, Господа Бога сюда присылать! — Кунин кивнул на туманное, в солнце селение, и была в его ответе легкая, неявная над капитаном насмешка, над его чистоплюйством, неуместным перед началом все разрушающего удара.

— В вашем капонире мышь не спрячется! — Макаров удерживал себя на последней черте раздражения. Чувствовал на себе взгляды солдат. Не желал своим гневом унижать их командира. — Почему не отрыли укрытие? Ночь была для работы!

— Грунт тяжелый, скала! — ответил взводный. — Ждали саперов. Обещали привезти взрывпакеты!

Он, этот взводный, красивый, ленивый, хитрый, готовый к любому ответу, ускользал меж пальцев, не внимал здравому смыслу, резкому слову, жесткому командирскому окрику. Он был для Макарова воплощением зла, распространявшегося в воюющей армии. Это зло, связанное с оскудением воли, непониманием смысла изнурительной «азиатской» войны, разлагало армию, лишало ее духа и стойкости, приводило к бессмысленным потерям. Макаров, как мог, боролся со злом, ненавидел его, страшился его появления в себе самом.

Он смотрел на круглое, кошачье, слегка одутловатое лицо лейтенанта, и ему казалось — он чувствует запах перегара. Отсюда, из второго взвода, постоянно исходила тревога. Он ждал отсюда беды — потерь, гибельных происшествий. Взводный был таков, что несчастье витало над взводом.

— Ваше разгильдяйство, лейтенант, дорого обходится взводу! — сказал Макаров, отчужденно, брезгливо оглядывая опухшее от сна или водки лицо. Молодое, но уже терявшее свежесть, с признаками порока, неясного капитану, проявлявшегося в небрежении службой. — Весной, когда ходили под Бузарак, именно в вашем взводе было два подрыва! Не в другом, а в вашем!

— Мы шли первыми, товарищ капитан, вот и подорвалась головная машина, — смело, почти насмешливо ответил взводный. — А другую, «двадцать седьмую», вы же и послали к колодцу разведать воду. Кто же знал, что колодец минирован?!

— В вашем взводе за лето было больше всего гепатита. Другие взводные находят время и проводят с личным составом гигиеническую пропаганду. Вам наплевать на это!

— Я сам переболел, товарищ капитан! — дерзко и все так же насмешливо ответил Кунин. — Я спрашивал у врачей. Сарайгол, куда мы ходили, является гепатитной зоной. Взяли воду на шесть дней, а из рейда нас вернули через восемь. Вот и пополняли фляги из арыков!

Он был неуязвим, этот взводный. На все находил ответ. И на все порицания, укоризны и выговоры, на все издевки и близкие к оскорблению разносы отвечал открытым, нагло-насмешливым выражением своих круглых, кошачьих глаз, в которых цинизм прикрывал другое, непонятное капитану выражение — тоски, удали, угрюмого выжидания, бешеного веселья.

Макаров знал, догадывался — доходили разговоры, слухи — взводный несколько раз выезжал на «боевые» пьяный. Был нечист на руку. Входил в темные махинации с дуканщиками. Сбывал им «левый», добытый на дорогах товар, получая взамен водку и деньги.

Кунин не попадался с поличным, но внушал ему, капитану, прочно укоренившееся недоверие, порождал тревогу, страх. Здесь, во втором взводе, присутствовала и витала беда.

— Час назад в расположении роты прошла дозорная группа противника. — Макаров отвел глаза от нечесаной головы лейтенанта, от его невыбритых щек, густых, растопыренных усов. Смотрел на близкий кишлак, изумрудную зелень поля в глиняных лепных границах. Тревога его была сильнее раздражения. А раздражение вызывал не столько взводный, сколько он сам, Макаров, бессильный что-либо сделать. — Эта группа разведчиков, если бы ее путь прошел через вашу позицию, оставила бы здесь семь трупов, включая ваш, лейтенант! Так бы вы заплатили за разгильдяйство!

Взводный не отвечал. Усы его слабо шевелились, будто он прятал в них улыбку.

— Через час начнется обстрел кишлаков. Оттуда на прорыв «блоков» пойдут люди муллы Насима. Они могут пойти на вас. Ваш личный состав не имеет укрытий, не имеет окопов. Бродит черт знает где без бронежилетов и касок! Вы что, умышленно подставляете их под пули?

Взводный молчал. Невидимая улыбка шевелила усы. И Макаров, чувствуя, как рвется наружу гнев, готовый излиться криком и оскорблением, отошел. Успокаивался. Смотрел, как горит солярка в консервной банке и что-то шипит и дымит в котелке.

Навстречу ему от земляного очага поднялся солдат. Тонкий, худой, белесый, с голубыми моргающими глазами. Стеснялся своих перепачканных рук. Стеснялся того, что был свидетелем упреков, доставшихся его командиру. Переминался стоптанными ботинками около маленького, дымного пламени.

Макаров узнал солдата. Несколько месяцев назад он, ротный, получил письмо, написанное корявым, неуверенным почерком, со множеством ошибок, подписанное: «…мать солдата Андрея Моршалина Елена Моршалина». В письме матери была просьба к нему, командиру, сберечь ее сына, который был у нее единственный, вся ее надежда и утешение, чтобы он вернулся домой в деревню целый-невредимый, и ей бы сыночка дождаться, потому как очень больна, пишет из