Третий тост - Александр Андреевич Проханов

— Говорит, дорожный рабочий. Чинит дороги, — пояснил таджик, роясь своими быстрыми, умными глазками в рыхлых, разорванных одеждах пленного, а своими гортанными на фарси вопросами копаясь в его хриплой, с клекотом речи, извлекая из нее упрощенные, нужные Пулавину сведения. — Говорит, жил в Гундараке, такой кишлак. Сюда пришел в отряд Хассана.

Пулавин чувствовал близкое, худое, прикрытое ветхой одеждой тело пленного. Слышал его дыхание. Видел впалые, заросшие щетиной щеки, разбитые губы. Жизнь пленного была во власти его, Пулавина. Могла оборваться в любую секунду. Ибо сверху, с брони, смотрели чуткие, угрюмые лица солдат, тускло светилось в их руках оружие. Но за этой краткой, готовой кончиться встречей Пулавин вдруг остро, больно ощутил присутствие чужой, неясной ему судьбы, уходящей своим неясным, сокрытым от Пулавина прошлым в толщу другого народа. Этот народ населил глинобитные лепные дома, прокопал в земле арыки, продолбил в камне колодцы, насадил по склонам гор сады и виноградники, падает на колени в мечетях, бредет с караванами по пескам, стреляет в него, Пулавина, ставит мины под колеса его «бэтээра». И это чувство одной, отдельной человеческой жизни, уходящей корнями в толщу народной жизни, возможность дернуть, вырвать эти корешки, уничтожить отдельную жизнь, отделить ее от непознанной, непонятной жизни народа — это чувство моментально поразило Пулавина, измучило, ввергло в непонимание. Он воевал второй год среди этих гор, кишлаков, отвечал на взрывы и выстрелы ударами бомб и снарядов. Никогда, ни разу, не заглядывал за дымную, из растерзанных тел и сгоревших машин преграду. Не был в крестьянских домах. Не видел убранства комнат. Не сидел в застольях. Не слушал их песен. Не видел, как сеют хлеб. Только стеклянные окуляры прицелов. Разрушенные кишлаки по обочинам. Лукавые, алчные лица дуканщиков. Недвижные, окаменевшие лики белобородых стариков. Зачехленные, как истуканы, фигуры женщин. И вот теперь перед ним человек, готовый умереть и исчезнуть, унести с собой тайну своей земли и народа.

— Пускай скажет, почему пошел в банду Хассана. Почему воюет с нами? Почему хотел взорвать «бэтээр»?

Таджик охотно и быстро перевел, воспринимая свое участие в разговоре как продолжение забавы. Пленный, говоривший на близком ему языке, не был ему братом, не был единоверцем. Был пленный, враг, искавший его смерти, а нашедший свою.

Афганец переминался босыми стопами, держал перед собой посиневшие кулаки.

Стал говорить хрипло, сипло, облизывая губы, поводя острым плечом, стараясь поправить накидку. Пулавин, не понимая слов, подумал, что этой речью пленный зарабатывает себе легкую смерть от пули вместо мучений. Но этот выбор, предоставленный ему Пулавиным, это благодеяние есть все та же жестокость, та же упрощенная, навязанная войной неизбежность, соединившая их всех на этой степной колее.

Таджик переводил косноязычно и бодро:

— Говорит, жил в Гундараке. Были жена, отец, мать, трое детей. Ничего плохого не делал, дороги копал. Что начальник скажет, все делал. Амир Хассан пришел кишлак, говорит — пойдем воевать шурави, много денег давал. Говорит — я не брал, не надо денег, стрелять не надо, надо дорогу копать. Прилетели вертолеты амир Хассана убить. Стреляли, ракеты пускал, мой дом попадал. Отца убил, дядя руки нет. Амир Хассан говорит — шурави твой отец убил, твой дядя руку отнял, пойдем воевать. Я говорю — не пойду. Отца хоронил, опять дорогу копал. Пришли танки кишлак, амир Хассана брать. Амир Хассан с людьми по кяризам ушел, танки стрелял, мой дом попадал. Мать убил, жена убил, детей убил. Я дом пришел — все горит, жена убит, мать убит, дети убит. Амир Хассан приходил — пойдем воевать шурави. Я винтовку брал, мину брал, стал воевать…

Пленный молчал, а таджик еще говорил, выхватывая, выуживая из клокочущих слов душмана понятные ему, казавшиеся важными слова.

Пулавин молча стоял. Эта путаная, косноязычная речь прошла сквозь него, превращаясь в зрелище кишлака, окруженного боевыми машинами. Вертолетная пара стрекотала в высоком небе. Тугие черно-красные взрывы. Отлетающие звонкие гильзы. Булькающая рация и лицо командира под шлемом. И солдатская цепь выходит из боя, несет на брезенте убитого в глаз лейтенанта. И краснеет, наливается бинт на пробитой руке замполита. А вечерний кишлак золотится на солнце, и из самого центра поднимается похожее на верблюда с наездником черное облако копоти.

Это зрелище боя, одного из бесчисленных, воскресло в Пулавине. У дымной, горячей воронки ревела корова, лежала убитая женщина, ее стиснутая рука с перстеньком…

— Развяжи его! — приказал Пулавин таджику.

— Зачем? — спросил сидящий на «бэтээре» сержант. Белки его недоверчиво и сердито провернулись в глазницах.

— Развяжи!.. Быстро!.. — повторил приказание Пулавин.

Таджик, причмокивая, вертя головой, старательно, ловко разматывал кабель на запястьях душмана. Освободил руки. Буксирный трос упал на землю, и душман закрутил кистями, задышал на свои запястья с красно-синими рубцами. Шевелил затекшими пальцами.

— Убери трос! — сказал Пулавин таджику.

Тот отволок буксир, подал его на броню солдатам.

Пулавин полез на машину, с трудом втаскивая свое отяжелевшее тело.

Пленный сделал несколько осторожных шагов в сторону. Порылся в своих одеждах. Извлек платок. Развернул, распустил его на весу. Постелил на землю рядом с продавленной колеей. Опустился на этот белый, с зеленоватыми каемками платок, так что колени коснулись материи, а босые ноги с грязными пятками уперлись пальцами в колею. Поднял кверху ладони, проведя ими у своего усатого, долгоносого лица. И приник лбом к земле. Стал молиться, спиной к «бэтээру», словно забыл о машине. И солдаты, держа оружие, смотрели, как молится враг.

Пулавин видел его гибкую, согнувшуюся спину. Чувствовал под одеждой его костистый позвоночник. Смотрел на его круглые, черные пятки. Хотел понять, о чем молится человек, ждущий пулю. Быть может, он прощался с любимой землей, изрезанной гусеницами, в грудах погребальных камней, с сухими суковатыми палками, на которых ветер колеблет зеленые лоскутья. Прощался с виноградными лозами и глянцевитолистными яблонями, с лазурными куполами мечетей. Быть может, он славил Вышнего Бога, который ждет его в лазури, открыл свои объятия, укрепляет в минуту смерти. Или готовился к встрече с любимыми детьми и женой, со стариками-родителями, поджидавшими его в небесном чертоге.

Человек молился, припадая чалмой к земле. Солдаты, сжимая оружие, смотрели ему в спину. И над всеми розовела гора. В ней, перламутровой,