Третий тост - Александр Андреевич Проханов

и конечно же красотой, золотистой косой, длинными, тонкими пальцами, способностью смотреть не мигая зелеными, глубокими глазами, отчего ему становилось сладко и больно. Он переставал понимать ее слова и только слышал грудной, тихий голос, видел тысячи золотистых лучей, сплетенных в ее косу.

Они поступили оба на архитектурный, а перед началом институтских занятий отправились в экспедицию по сибирским деревням, где фотографировали, делали обмеры деревянных и каменных церквей, острожных башен, крестьянских изб и дворов. И там, в полуразрушенной церкви, у слабо золотящегося иконостаса, у пустого, без стекол, окна, из которого виднелась вечерняя студеная река, он целовал ее много раз в мягкие, не отвечавшие ему губы, прижимал к глазам, к щекам ее косу. И кричали на старом кладбище вороны и галки.

Он ушел в армию с первого курса, любя ее, зная, что она ему ниспослана судьбой. Будет с ним всю долгую, бесконечную жизнь.

Из Афганистана он слал ей частые письма, сопровождая их рисунками. Пейзажи, портреты, батальонные сцены, и тут же, среди начертанных гор, подбитых машин, афганцев в чалме, — сообщения о себе, ироничные, забавные, но исполненные невыраженной, невысказанной мольбы. Пусть ждет, думает о нем, любит его, и тогда он вернется.

Степанчук нес караул в узком проулке, поглядывая вдоль желтых, обшарпанных стен в обе стороны, в пыльное свечение солнца. Он извлек из кармана маленький альбомчик, карандаш и стал рисовать очертания дувалов, куполов, отворенные воротца, стожок в глубине двора. Сделал надпись: «Сей рисунок начертан мною в афганском кишлаке, что южнее Мусакалы, февраля, восемнадцатого дня, лета одна тысяча девятьсот восемьдесят восьмого».

На его пыльный ботинок вдруг села бабочка, смугло-красная, в черно-белых узорах и крапинках. Такие бабочки, шоколадницы, водились и дома. Здесь, в южных предгорьях, кончались зимние холода, неяркое солнце разбудило бабочку, и она вылетела на свет.

Степанчук боялся пошевелиться, дорожа появлением бабочки. Смотрел на ее узоры, думал о Лиле. Осторожно писал в альбом: «Пока рисовал, ко мне прилетела бабочка. Смотрю на нее и думаю о тебе».

Капитан Макаров слушал, как комбат, оседлав «Чайку» — командирский «бэтээр», — переговаривался с полком. Макаров хотел вернуться в расположение роты до начала обстрела, но комбат задерживал его. После артналета засевшие в селении отряды могли пойти на прорыв на участке батальона. И комбат собирался роту Макарова, стоявшую поодаль, использовать как подвижной резерв. Макаров оставался на КП, рассматривая в бинокль кишлак.

Солнце было высоко, и селение мягко светилось в окулярах бинокля. Линзы приближали ряды белесых пирамидальных тополей, очертания стен и кровель, высокие, округлые башни крепости, колонны дворца, купола и минареты мечети. У реки, на въезде, стояла «борбухайка». В увеличительных стеклах неразборчиво пестрели ее разукрашенные борта, туманилась капелька синевы на куполе мечети.

Приближалось время удара. Ротный поглядывал на часы — шли последние исчезающие минуты. Уже поднялись с дальнего аэродрома самолеты, взмыли парами, шли высоким эшелоном, на штурманских картах отмечены цели. Этот близкий, неизбежный удар порождал в нем страдание, казался ненужным, напрасным. Ничего не решал в этой близкой к завершению войне.

За кормой «бэтээра» два солдата-связиста достали банки консервов, пачки с галетами, фляги с водой — готовились к обеду. Прапорщик, сутулый, с обвисшими ржавыми усами, складывал маскировочную сеть, выбивал из нее пыль, и усы его были цвета пыли.

Макаров чувствовал скольжение секундной стрелки, невидимое, стремительное приближение самолетов. Свечение невидимого кишлака. Ощущение абсурда, в который он вовлечен. Словно в тело его, в дыхание, в мысли вонзился острый, прочерченный в мире вектор, пронзил его кровь, его жизнь. И при встрече с этой неумолимой стрелой разрушались и умирали его кровяные тельца.

В бинокле колыхались далекие цветные борта «борбухайки», лазурный куполок, округлые, обведенные тенью башни.

Он услышал высокий, поднебесный звук, возникший из-за бурых далеких гор. Звук прочертил в синеве металлический, тонкий надрез, опустил на кишлак опадающий, не имеющий цвета и очертания шатер и исчез в другой части неба, у других туманно-серых вершин. Разведчик на большой высоте пролетел над селением, передавая другим, приближавшимся самолетам информацию о цели. Макаров так и не увидел его в синеве, шарил глазами, покуда в зрачках не возникли темные, плавающие разводы.

Он снова услышал звук, наподобие первого, столь же высокий и тонкий. Искал самолет. Не находил. И совсем в ином направлении, в ином месте неба, опережая звучание, стали возникать крохотные огненные запятые. Ниспадали белые нити, кудрявились, пушились, превращаясь в белые иероглифы. И, следя за ними, он различил крохотный блестящий предмет. Он стремительно пролетал, сыпал огненные семена, засевал небо белыми, кудрявыми ростками. Самолет отстреливал огненные головки ложных целей, опасаясь пуска зенитных ракет. Ушел к горам, а внизу, в кишлаке, поднялись мохнатые черные дымы, стали разрастаться, выбрасывать из себя клубки и ошметки, и с большим опозданием, когда дым распушился и вырос, долетели два тупых, толкнувших воздух удара.

Опять невидимый высокий резец провел в небе узкую борозду. Набросал в нее огненные горошины, и они проросли белыми побегами. Извивались, сносимые ветром. Перед ними, блестящий, как игольное жало, мчался самолет. Скрылся, раздув в кишлаке черные, мохнатые взрывы. Плюхнул на землю два тяжелых, тугих толчка.

Макаров в бинокль видел дымные, распускавшиеся над селением облака. Искал и не находил колонки дворца. Там, где только что было строение, теперь чадило, пылило. Двигалась и качалась стена гари и копоти.

Он оглянулся: все ли заметили разрушение дворца? Комбат сидел на броне рядом с ребристой, зазубренной антенной, вел переговоры с полком. Сутулый усатый прапорщик вяло вытряхивал пыль из маскировочной сети, складывал ее, разглаживал сгиб. Саперы вскрыли банки, ели консервы, набивая рот тушенкой и кашей.

Он смотрел на копоть и дым, в которую превратились резные колонки дворца, ковры и подушки, фарфор и чеканная медь. Самолеты ушли, нанеся по точечным целям бомбоштурмовой удар. И сразу же заработали гаубицы, длинноствольные, на гусеничном ходу «гиацинты», спрятанные далеко за холмами. Разрывы катились по кишлаку. Черные, плотные брызги заслоняли тополя, белесые стены и кровли. Двойные волны грохота — разрывов и артиллерийских залпов — колыхали воздух. Макаров смотрел на плотно возникавшие вспышки. Крепостная башня была снесена, но мечеть сквозь чад голубела маковкой. «Борбухайка» на окраине все так же