Третий тост - Александр Андреевич Проханов

В борту зияла драная, вывернутая внутрь пробоина. Бронебойная граната проломила обшивку, выбила из нее осколки, наполнила «бэтээр» энергией взрыва. Но вихрь осколков, огня и газов ушел вверх, в открытые люки, ранив Яковлева, перемешав содержимое «бэтээра», подпалив ветхий тюфяк. Сретенский давил на полу тлеющие клочки ваты, видел в пролом белое хлебное поле. Искал мотылька на полу. Бабочки, малого синего ангела, не было. Вместо него в пролом прилетело чешуйчатое, косматое чудище. Спалило их, истерзало, отравило дыханием смерти.

— Больно! — тихо стонал Яковлев. — Ой как больно!.. Как больно!

Промедол, неполная, доставшаяся ему доза, растекался в крови, дурманил, умеряя боль, вызывал галлюцинации.

«Боже! — думал Сретенский, глядя на свои окровавленные руки. — Боже, за что? За какие такие прегрешения?..»

Его отвлек, одернул окрик сержанта:

— К бойнице!

Чернов прижал широко раскрытый глаз к скважине. Сретенский подвинулся к борту и в лохматую, проломанную гранатой дыру увидел белое, залитое солнцем поле — на него из далеких кустов выходили люди. Топтались у края, готовые отступить, снова скрыться в кустах. Несмело выходили на поле. Двигались к «бэтээру».

— На правый борт!.. К бойнице!.. Держи их оттуда!.. — гнал Сретенского злым, хриплым окриком сержант. И Сретенский, повинуясь, отпрянул к противоположной стене, выставил в бойницу ствол.

Озирал окрестность — черную слякоть арыка, глинобитную стену, кусты, ожидая, что и здесь появятся люди. Но было пусто. Желтела стена. Сочилась в арыке вода. Слабо постанывал Яковлев.

Чернов смотрел в стальную прорезь и боялся дышать. Не от страха, не от испуга, а от осторожной, звериной чуткости — как бы не спугнуть идущих по полю людей, не обнаружить себя прежде времени. Удар в броню, проломивший обшивку, гулкий, скрежещущий рев, прокатившийся сквозь его мышцы и кости, не оглушил его, а заставил очнуться. Содрал и спалил личину умудренного, отслужившего службу сержанта, не желавшего рисковать, воевать, обращенного душой к близкому «дембелю», к дому. Газовый вихрь взрыва скомкал и содрал эту оболочку, воскресив в нем сильного, яростного, умевшего драться солдата. Недавний пережитый им страх, бегство, унизительное чувство слабости превратилось теперь в отпор, в ненавидящую, страстно-холодную зоркость, наблюдающий ум, силу мышц, стискивающих оружие.

— Еще немного!.. Еще!.. Ну давай, еще подходи!.. Я тебя «си-си» угощу! — приглашал он идущих, растягивая рот в широкой улыбке.

Из «бэтээра», из открытых люков, слабо сочился дым. Душманы полагали, что экипаж транспортера убит. Не видя шевеления, не слыша звуков, смелели все больше и больше, приближались к машине.

Впереди шел усатый душман в голубой чалме, с черными, рассыпанными по плечам волосами. Его грудь перетягивали ремни патронташа, усыпанного медными блестками. Он держал на весу автомат, и от его упругих, длинных шагов пузырились широкие шаровары.

Следом, на некотором удалении, шагал второй, с непокрытой головой, в длинном коричневом балахоне, тоже с автоматом. На оружии что-то мерцало — брелок или наклейка.

Сзади двигались еще двое, бородатые, в накидках, с тряпичными комьями на головах.

Внимание Чернова было сосредоточено не на них, а на переднем, в голубой чалме. Этот черноволосый первым напугал его на песчаном проселке. От его усов, чалмы, автомата кинулся он, Чернов, испытав унизительный страх.

Сержант выцеливал его, накладывал мушку на его еще далекую грудь, усыпанную медными бляшками. Приглашал поближе к себе:

— Давай, подходи!.. Открою тебе «си-си»!.. Пару баночек!.. Из дукана!.. Ну давай, давай, подходи!..

Он отметил рубеж, на который выйдут душманы и с которого он откроет стрельбу. Высокую гривку стерни, то место, где серп хлебопашца прошелся чуть выше, оставив гривку стеблей.

— Ну, давай, подгребай!.. Нет никого, не бойся!.. — торопил он их, успокаивал, уверял в своей смерти. Зорко, чутко, как зверь, стерег их движения, растягивая рот в длинной, волчьей улыбке.

Передний приблизился к гривке, прошел сквозь нее.

— Огонь! — скомандовал он сам себе хриплым, коротким рыком и, продолжая свой излетающий клекот, свой молниеносный, в прорезь пропущенный взгляд, ударил длинной разящей очередью, попадая, пробивая усыпанную блестками грудь, видя, как валится, опрокидывается усатый враг. Перевел незаконченную очередь на второго, идущего следом, и в него попадая. Тот отскочил, отброшенный попаданием, издал долгий, верещащий, тоскующий крик боли и страха. Передний, в голубой чалме, лежал, а второй, с непокрытой головой, полз на четвереньках, вскакивал и снова валился. Полз на руках и кричал. Последние двое метнулись было обратно, но тотчас вернулись. Подхватили под руки раненого, поволокли, понесли на весу обратно к кустам, и Чернов, яростный, ликующий, бил им вслед:

— Вот вам «си-си»!.. На здоровье!.. Мы вам не бараны, не козы!.. По сто афгани на рыло!.. Ну где же вы, где же вы, суки?!

Магазин его был пуст. Он потянулся, схватил автомат у Яковлева.

Поле светлело. Лежал на стерне человек в бугрящейся, мятой накидке, с голубым комом чалмы. Сквозь люк излетал вялый дым. Чуть слышно постанывал Яковлев. Недавний крик раненого душмана был ответом и местью за стоны и крики Яковлева.

— Мы не козлы, не бараны!.. Афгани за нас не получишь! — хрипло смеялся сержант.

Он увидел, что человек в чалме шевельнулся, попробовал поползти.

Чернов прицелился и, успокаиваясь, сдерживая дыхание, хладнокровно, точно, жестоко добил душмана, зная, что короткая очередь прошила его синюю тряпку, продырявила череп.

Стихло. Снова светлело поле. Чернов отирал свои искусанные губы. Сретенский смотрел на него.

— Цинк пустой… — сказал он. — Один магазин остался…

Яковлев прижимался затылком к железной стене, чувствуя боль в пробитом плече. Наркотик кружил, гуляя по его воспаленной крови, превращал эту боль в горячий туман. И этот туман клубился в его открытых глазах непрерывным бредом.

Он вспоминал, он видел, как на соседском дворе кололи свинью. Сосед, совхозный весовщик, небритый, хмельной, выхватывал из жирной свиной груди длинный нож. Свинья дергалась, билась, выталкивала из узкой раны черную, дымную кровь. Белый снег пропитывался кровью. Тазы на снегу стояли, полные крови. Свинью разделывали, отрезали ей ноги с копытами, раскрывали, развертывали ее тушу. Весь воздух, весь