Третий тост - Александр Андреевич Проханов

Из соседних домов сходились люди. Учительница из школы. Председатель сельсовета. Бригадир. Соседская девчонка Катюха, с которой дружил перед армией. Дружок Николай, с которым сидел за одной партой. Здесь были отец и мать, старая бабушка Ольга. Все сошлись и смотрели, как пластают свинью. Весь снег — под свиньей, на дворе, под ногами собравшихся, в огороде и дальше, за изгородью, — был красный. Сугробы были красные, и поле с торчащим бурьяном было красное. Весовщик Тимофей, оскалив рот с металлическими зубами, смеялся, грыз красный снежок, дышал красным паром. Протягивал ему, Валентину, красный, отекавший капелью леденец.

Сретенский смотрел, как плачет невидящими глазами Яковлев, как чернеет обугленный, растерзанный взрывом матрас.

— Надо сдаваться! — сказал он сержанту. — Зачем мы здесь? Выйти надо!.. Что они, не люди, что ли? Пойти к ним… Они помилуют… Разве все мы звери?.. Ну захватят, ну бить станут!.. Зато выживем!.. Красный Крест, говорят, помогает… В Америку… А оттуда к своим убежим. Надо выйти! Сдаться!.. Давай я пойду!..

— Куда пойдешь, дурило? — тихо сказал сержант. — Они тебя не помилуют. Они тебя вниз головой подвесят и будут по клочку отрезать, пока ты кричать не устанешь и с ума не сойдешь! Ты еще салага, не знаешь. А они нам Мефодьева, который ушел в «зеленку», подкинули! На нем, Мефодьеве, места живого не было — ни глаз, ни губ, ни ушей, ни носа, ни всего остального. В мешке подбросили, как говядину… «Помилуют»!.. Вон он лежит! — Сержант кивнул на бойницу, откуда лился плоский луч солнца в парящих пылинках, и снаружи, в продолжение луча, лежало на поле тело в простреленной синеватой чалме. — Вон он лежит!.. «Помилуют»!..

— Да ведь все мы люди — не звери! Над всеми Бог есть…

Яковлев на мгновение очнулся, выплыл из бреда. Закопченное нутро транспортера. Рваный пролом в борту. Белесое сжатое поле. И острая, больная мысль в краткую минуту прозрения: поле обмануло его. Не спасло, а убило. Чужое крестьянское поле убило его всей пшеничной своей белизной. И он, ужаснувшись этой яви, отшатнулся от нее, снова впал в бред.

Они разделили патроны, по полмагазина, и сидели у бойниц, вглядываясь, каждый в свой сектор, не мелькнет ли в кустах вороненая труба «эрпэгэ» — переносного гранатомета. Чернов с тоскливым изумлением думал, почему не пришла подмога, почему забыли о них, почему их бой не услышан на постах и заставах. Может, думают, что это бьются поссорившиеся душманские банды, радуются, слыша эту стрельбу? Или ротный, пославший их в ремонт, забыл о них, лег спать, утомившись после ночного бдения, замотался в сумбурном хозяйстве заставы, не связался с полком, не узнал о судьбе «бэтээра»?

Он чувствовал себя заброшенным, забытым, ненужным. Его забыл ротный, которому он служил верой и правдой, выполняя его малейшую прихоть, по его приказу и зову кидаясь под пули, в огонь. Его забыли товарищи-«дембеля», с кем готовился уехать в Союз, переписываться, дружить, как бы ни сложилась судьба: друзья по Афгану самые дорогие и верные.

Его забыли родные и близкие, забыл отец в своей вечной суете и довольстве, в своих разглагольствованиях, чьи слова и сентенции о государстве, о долге, о служении воспринимались на заставе, среди грязи, пота и крови, иначе. Произносимые в уютной московской квартире, за сытным застольем, запиваемые вкусным вином, они казались неестественными и фальшивыми. И теперь, обращаясь к отцу, он испытывал к нему неприязнь, почти ненависть. Чувствовал себя преданным отцом, брошенным в этой чужой, жестокой земле, отданным на смерть и заклание, в то время как сам он витийствует там со своими друзьями, не думает о нем, погибающем.

«И ладно!.. И черт с тобой!.. Черт с вами! — думал он, наказывая отца своей смертью. Обрекал его своей гибелью на вечное, неутолимое раскаяние, на унылую до скончания дней боль и вину. — Вот тебе — долг и служение!.. Вот тебе — государство!»

Он услышал металлический, звонкий щелчок. Снаружи, из кустов, поднимаясь ввысь, достигая «бэтээра», окружая его, проникая сквозь люки и щели, отражаясь от стенок, зазвучал мембранный, металлический голос:

— Шурави!.. Грязный собак!.. Выходи!.. Будем тебя бить, резать, на палку сажать!.. «Эрпэгэ» будем стрелять!.. Твой «бэтээр» жечь!.. Ты, грязный баран, выходи!..

Мегафон усиливал не только слова, но и дыхание, и чмоканье слюны во рту, и стук зубов, и шелест жестких усов о пластмассу. Огромное невидимое чудовище, чавкающее, шелестящее, пугало, давило своим повсеместным присутствием, своей искореженной, изрезанной, переломанной во всех суставах и сочленениях русской речью.

— Шурави!.. Грязный говно, собак!.. Выходи!..

И, чувствуя страх, ненависть, слепую, бесконтрольную ярость, Чернов ударил очередью по кустам, по дувалу, по полю, по небу, откуда лилась металлическая мегафонная речь. Сретенский вторил ему. «Бэтээр» с двух бортов отбивался последними пулями.

Опустели магазины. Курились из автоматов дымки. Сидели, ошалевшие, вращая глазами, среди косых, наполненных дымом лучей.

Вторая граната, пролетев над полем, ударила в землю вблизи колеса. Ослепила моментальной, залетевшей в машину вспышкой, подняла и мощно колыхнула транспортер. Сотрясенные, оглушенные, сдвинутые с мест, они ударились друг о друга, как будто кто-то огромный схватил ручищами «бэтээр» и встряхнул его что есть силы.

Они понимали — их расстреливают в упор с удобных позиций. Сейчас проломят борт, наполнив «бэтээр» взрывом. Сидели, отпрянув от стен, считая последние, завершающие их муки секунды.

Но удара не было. Видно, стрелки дорожили гранатами. Или две, выпущенные по машине, исчерпали запас. Гранатомет не стрелял, но взорвавшаяся у колеса граната подожгла резиновый скат. Он разгорался, смолил, испускал жирный, зловонный дым. «Бэтээр» наполнился смрадом. Все трое кашляли, задыхались. Сретенского стало рвать.

— Подожгли!.. Сгорим! — Яковлев, очнувшись, слушал треск разгоравшегося пламени, представляя, как займется в бензопроводе бензин, доберется до бензобака и машина превратится в шар огня. — Как в печке!..

Сквозь бойницы залетали внутрь острые, красные червячки. Гасли, и вместо них валила жирная, душная копоть.

— Не могу! — задыхался Сретенский. — Не могу больше!

— Побежим! — Чернов тянулся к открытому люку. — Лучше от пули, чем так, в душегубке!.. Айда!

— А он? — Сретенский, кашляя, хватая