Третий тост - Александр Андреевич Проханов

любит стоять у холодного каменного столпа и смотреть, как на пахнущей хвое лежит плащаница — ветхая тяжелая ткань, на которой тусклыми серебряными нитями выткано тело Спасителя. И так печально, так больно, так пахнет лесная ель, слабо серебрится шитье плащаницы. Под тягучее, долгое пение ее уносят в алтарь, и он, ступая следом за местной дурочкой, кликушей Пелагеюшкой, за ее острыми, дергающимися плечами, глядя на черные перевязи лампад, на траурные ленты икон, держит край ветхой жесткой материи, и слезы, сладкие, быстрые, бегут по его щекам.

Пасха красная будто солнце в ночи. Гулы на колокольне. Белые ленты, цветы. Радостно, пестро от платков. Ликующее пение, хвала и славословие акафистов. Все краски на иконах расцвели, освежились, протаяли сквозь зимнюю тусклую тьму. Куличи со свечами. Тарелки с пасхой. Горы крашеных яиц. Отец взял его с собой в алтарь вместо псаломщика. Влетает то в белой, то в красной ризе, взволнованный, радостный, торопит его. И он, волнуясь, снимает с отца негнущуюся, тяжелую ризу, подает другую — то голубую, то зеленую, то алую. И отец, облачась, взмахивает руками, летит навстречу голосам и ликующим лицам, как большая многоцветная бабочка.

Под утро, после крестного хода, после предрассветного чтения Часов, после вольного многоголосого пения, когда женщины, испросив благословения у батюшки, собираются в круг и истовыми, нецерковными, крестьянскими голосами поют свои песнопения и у кликуши Пелагеюшки с сорочьими, круглыми глазами, с бледным от восторга лицом голос превращается в птичий клекот и свист, — они идут с отцом домой. Там стол под белой скатертью, рыба, разносолы, горы дареных крашеных яиц. Золотые иконы в углу. Жарко пылают свечи. Радостные лица гостей. Отец, утомленный, благостный, с усталыми, добрыми глазами, читает молитву. Все поздравляют друг друга, целуются, христосуются. Потом пасхальное разговенье. И такой во всех свет, любовь, приятие друг друга! И он так любит их всех!..

Очнулся, не сразу отпуская видение материнского лица, отцовской русой, расчесанной надвое бороды. Он стоял на броне транспортера с грязной тряпкой. Нога его упиралась в раструб пулемета. Два повара-узбека несли вдоль каменной кладки огромную, полную помоев кастрюлю.

Вернулся Яковлев, поставил бензонасос. Продувал, прокачивал, тихо чертыхался, не понимая, в чем неполадка. Ротный подошел и сунулся в двигатель рядом с Яковлевым длинным, худым лицом, шевеля рыжими, кошачьими усами.

— Запустится или сдох? — спросил он.

— Запущу нормально! — ответил Яковлев, обижаясь за свой изношенный, но все еще действующий аппарат. — Оба движка нормальные, если в режиме держать!

— Ну да: один дымит, другой парит! Едешь, как паровоз. «Духи» разбегаются!.. Давай собирайся. Вышла колонна. Минут через тридцать — здесь. Пойдешь с ней в ремонт. — И пошел, длинноногий, нескладный, усталый от прыжков на броню, от недосыпаний, от невеселых разведданных, из которых следовало, что стрелки моджахедов снова подтянулись к дороге, станут занимать позиции на вершинах, подстерегать колонны. И тогда снова придется выбивать их оттуда огнем минометов, пробираясь сквозь заторы горящих машин.

— Давай подсоби! — приказал Яковлев, раздраженный разговором с ротным, перенося раздражение на худобу, медлительность, неумелость новобранца — сейчас, когда требовались умение и расторопность. — Надо тебе получше питаться! Добавок проси в столовке!

Они достали из-под навеса пустой бензобак от сгоревшего КамАЗа. Наполнили его водой. Тяжело поднесли и взгромоздили на «бэтээр». Яковлев укрепил его проволокой, приторочил к скобам. А Сретенский протянул насаженный на сливную пробку резиновый шланг к горловине радиатора, окунул внутрь, аккуратно привязал шнурком. По мере того как вода станет убывать из прохудившегося радиатора, из бака будет поступать восполнение.

— Давай боекомплект загружать!

Они получили у старшины початый цинк с автоматными патронами, посетовав на скаредность прапорщика — не дал целый цинк. Боезапас для пулемета «пэкатэ» был цел, неистрачен, а для крупнокалиберного, «капэвэтэ», не было в нем нужды: пулемет не действовал. Затем они забрали у старшины пять гранат. Принимая запалы и круглые, зеленые, литые клубни гранат, Яковлев увидел на одной каплю красной краски. Попробовал сколупнуть, но краска, видно заводского происхождения, прочно въелась в корпус гранаты.

— Еще парочку! Товарищ прапорщик! — попробовал поклянчить Яковлев.

— Тебе их солить? — сурово произнес старшина. — Не на войну идешь!

Ворча, бормоча что-то про людскую жадность и «сволочизм», про дуканы и афгани, Яковлев передал Сретенскому ящик с пятью гранатами, и тот уложил их на дно транспортера. Там же оказалась фляга с водой, сухпайки — все, что может понадобиться в дороге.

После этого Яковлев облачился в рубаху, уселся на сиденье, уложив поудобнее у левой ноги автомат. Дождался, когда в люк, звякая автоматом, спустится Сретенский. И они оба молча стали ждать появления колонны, готовые покинуть заставу.

Нутро «бэтээра», похожее на длинную железную лодку. Косые борта с бойницами, триплексами, притороченной электропроводкой. Кресло пулеметчика, прицел, казенник, ручка поворота, гоняющая по кругу стальную башню. В бойницах узкое, словно пыльное, солнце. Пятна света на грязном матрасе, прикрывающем замызганный пол. Брошенные в угол бушлаты. Бугрятся бронежилеты и каски. Мятое ведро и лопата. Мешок с сухпайком, патроны. Приборный щиток, облысевший, с растресканным стеклом циферблатов, с полустертой наклейкой, на которой растопырил крылья нахохлившийся горный орел. Сверху над рацией свисает чешуйчатый, хлорвиниловый чертик, вырезанный из капельницы. Путевой лист, захватанный и заляпанный, прижат к броне маленьким осколком магнита. Руль в изоленте. На отброшенном люке линялая надпись: «Ветлуга». Всюду пыль, грязь, копоть. Сухая хлебная корка. Смятая латунная гильза. Обрывок газеты и тряпки. И все же — порядок. Все предметы — под рукой. Вслепую, сквозь гарь и грохот стрельбы, можно метнуться в угол, и нужный предмет — приклад, инструмент, аптечка — выскочит из беспорядка, ляжет тебе на ладонь.

Яковлев любил «бэтээр», знал его хвори, жалел его немощь, обретенную в непосильных деяниях. Сердился на него и костил, когда тот начинал отказывать. Благодарил и хвалил, когда тот через силу снова включался в дело. «Бэтээр» был ему домом, защитой, спасал от жары и снега, от огня и пули. Был его детищем, его домашней скотиной. Он, сын тракториста, ухаживавший за свиньей и коровой, кормивший кур и гусей, знавший с детства моторы, относился к ним как к одушевленным существам. Среди металлического рокота, стальных элементов, вспышек горючего чудилась ему одинокая, бессловесная, обреченная на гибель душа машины. И он