Карта невидимого мира - Таш Оу

Что ты помнишь? – Ее пальцы мягко сжали его руку.

Я помню, как мама с папой пришли в приют. На маме было платье из батика, похожее на кебайю. И платок на голове, не тудунг, но такой, чтобы закрывать волосы и шею. Помню, я подумал: какая красивая женщина. Они оба были в темных очках и говорили с акцентом, который я почти не понимал. Нас привели в Комнату. Мы называли ее Комнатой, потому что это была единственная настоящая комната в приюте, понимаешь, не общая спальня, не закуток, а именно комната. Именно там… там…

Что там?

Наказывали. Если провинишься, тебя отводили туда, закрывали дверь и наказывали. Братья. Били ротангом. По голому телу, больно.

Джохан…

Когда приехали мама с папой, нас отвели туда. Обоих. Меня и брата. Мы стояли, и Братья рассказывали о нас всякие хорошие вещи: что мы послушные, тихие мальчики, что мы никогда не шумим. Мама спросила: «Они же не немые?» Няня ответила: «Нет-нет, конечно, нет», и мама засмеялась. Она всех рассмешила. Папа смотрел на часы, водил пальцем по ободку. Те же самые часы, что и сейчас, «Ролекс». Наверное, тогда они были новые. Братья сказали: «Не переживайте, хотя мы и христианское благотворительное учреждение, эти мальчики мусульмане, их мать была мусульманкой, кажется, с Суматры, но мы не уверены». Я был так счастлив. Я был счастлив, потому что знал, что мама хочет нас забрать. Знал, что мы уезжаем отсюда. Я держал брата за руку и вдруг почувствовал, как его рука дрожит. Он смотрел в окно и молчал, но я понимал: что-то не так. Один из Братьев положил руку ему на плечо, но тут взгляд у него затуманился, и он начал издавать странные звуки. Он не плакал, а как-то сдавленно вздыхал и вдруг упал на пол как подкошенный, и я попытался поднять его, но глаза у него были пустые и черные, и мне стало страшно. Я звал его, звал, а он не откликался, и чем больше его трогали, тем хуже ему становилось. Я обнял его, и он начал успокаиваться, а мне все казалось, что он умирает. Он дышал часто-часто и горячо. Братья говорили: «Извините, с ним иногда так бывает, ничего страшного, уверяем вас, это ничего». Потом мы сидели у него на кровати в спальне, он уже пришел в себя, все было хорошо, и он играл с этой штукой – с шариком с искусственным снегом. Вертел его туда-сюда. Мама с папой стояли у окна и наблюдали за нами, и я слышал, как папа сказал: «Мы не можем оставаться надолго, нам еще ехать далеко, потом паром. Тебе нужно решить до завтрашнего утра, но, если честно, мне младший, больной, не нравится… впрочем, ладно». Мама ответила: «Но он же такой слабенький, бедняжка». – «Это вообще-то твоя дурацкая идея», – отозвался папа. Я не понимал, о чем они, но мне было все равно, это не имело значения. Прошло много-много времени, мама подошла ко мне, и я почувствовал запах ее духов, как розы, очень сладкий, и она сняла очки и сказала: «Завтра мы поедем домой, хорошо?» Ты не представляешь, как я был счастлив. Сердце почти выпрыгивало из груди – наконец-то мы вырвемся отсюда. Они оставили нас на несколько минут, и я сказал брату: «Теперь можешь не волноваться, мы уезжаем. Больше нечего бояться, мы сюда не вернемся, та милая женщина заберет нас, и мы будем жить у нее». Он посмотрел на меня и улыбнулся. Он был счастлив, по-настоящему счастлив. Я не помню, чтобы он когда-нибудь выглядел счастливым. Вечером, когда выключили свет, брат забрался ко мне кровать и спросил: «Джохан, мы правда уедем?» И я ответил: «Да», но как только произнес это слово, что-то внутри перевернулось, и мне стало страшно – страшно, потому что я вдруг подумал, что уедет только один из нас. Господи, пожалуйста, пожалуйста, пусть заберут моего брата, молился я про себя и вскоре решил, что так оно и будет: он младше меня и часто болеет, они же видели, что ему нужна помощь. Сначала он затоскует без меня, но у него будет хороший дом, будут любящие родители, так что скоро он меня забудет, и это хорошо. Но потом я испугался: а если они заберут меня? Он не выживет один. Он крепко спал той ночью, почти не шевелился, дышал ровно и глубоко, и, глядя на него, такого спокойного, я мог поклясться, что он улыбался. Я не хотел, чтобы он оставался один. Мы столько всего мечтали сделать вместе: подняться на гору, искупаться в море. Знаешь, море ведь было совсем рядом, но мы его никогда не видели. И вдруг я понял, что этим мечтам не суждено сбыться, что мама с папой заберут меня, а не Адама, и я подумал, что если я… если я…

Если ты что? – Фара легонько коснулась его плеча.

Если я сбегу и никому не скажу, у них не будет выбора, им придется взять Адама. Помню, я подошел к окну и стал прислушиваться к шуму моря. Оно было близко, но мы его никогда не слышали. И я… я…

Дыши медленно, Джохан, успокойся. – Фара поглаживала его руку. – Прошу тебя.

Ладно. Прости. Прости. Я дождался рассвета, и стало легче, я решил, что, наверное, зря волнуюсь, с ума схожу, накручиваю себя по пустякам. Когда приехали мама с папой, я сразу приободрился, потому что никогда раньше не встречал настолько хороших людей. Было раннее утро, брат еще спал. Все спали. Мама взяла меня за руку и сказала: «Я хочу с тобой поговорить, совсем ненадолго, хорошо?» Я спросил: «Мы же оба поедем?» Она кивнула, я могу поклясться, кивнула, и я обрадовался. На ней опять были темные очки. «Пойдем, скорее. Скорее». Она шла очень быстро. Я думал, она хочет что-то показать мне в машине, но когда мы сели и двери захлопнулись, я понял, что происходит. Братья и няня помахали нам, машина тронулась. Меня накрыла волна тошноты, ужаса. Я не мог шевельнуться. Хотелось закричать, позвать брата, остановить их, но тело не слушалось, я не мог издать ни звука. Я стоял на коленях на сиденье и смотрел, как приют исчезает вдали. Все вокруг заволокло желтой пылью, деревья, весь пейзаж. А потом…

Ш-ш, Джохан, Джохан, тише, пожалуйста. – Фара прикоснулась к его мокрому лицу.

А потом я увидел, увидел брата. Он бежал за