Карта невидимого мира - Таш Оу

машиной. Он был далеко, но сквозь пыль я видел его пухлые ножки, как он бежал, спотыкался, падал, а потом сдался и пошел шагом, и я услышал, как папа сказал: «Не смотри, не смотри». Тихо так сказал. Не знаю, к кому он обращался, к маме или ко мне. Я иногда слышу это во сне, когда я один. Не смотри. И вот тогда я жалею, что посмотрел. Жалею, что мне все это не приснилось.

Ты весь дрожишь, Джохан. И ты горячий.

Гроза не стихала, но им обоим хотелось, чтобы она не кончалась, чтобы она бушевала всю ночь. Он опустил голову ей на плечо, в это уютное пространство между подбородком и ключицей, где можно было спрятаться от непогоды и слушать шум дождя.

Иногда я вспоминаю все это и злюсь на себя, – сказал Джохан. – Надо было сбежать тогда. Мама бы забрала брата, и эта жизнь, моя жизнь, стала бы его. Но я не смог, Фара, мне не хватило смелости.

Она гладила его мокрые волосы, ощущая его частое горячее дыхание своей холодной кожей.

Ты так и не сказал, как звали твоего брата, – откликнулась она наконец.

Адам. Его звали Адам.

Адам и Джохан. Звучит красиво.

Я так давно не слышал, как звучит его имя. – Джохан засмеялся, и Фара опять почувствовала его дыхание на своей шее. Ей стало теплее.

Жаль, что ты уезжаешь. Я не хочу, чтобы ты уезжал.

Я должен уехать. Мне больше нечего здесь делать. Прости. – Он покачал головой, и она не поняла, что он имеет в виду.

Вспышка молнии. Капли дождя, падающие с крыши, на мгновение превратились в хрустальные струи, а потом снова исчезли в темноте. В этом призрачном фиолетовом свете Джохан увидел лицо Фары: ее покрасневшие глаза блестели от слез, но она улыбалась.

Пойдем, Джохан, я хочу спать.

Сейчас? Но дождь еще идет.

Мы и так уже промокли.

Он вздохнул и поднялся.

Может, это ты из нас двоих сумасшедшая.

25

Адам поднимает голову и моргает. Лучи солнца проникают в комнату тонкими полосками. На полу ковер. Красный ковер. Свет ложится на него причудливыми пятнами, напоминающими капли яркой крови на темном фоне. Почему остальная часть ковра такая темная? Все погружено в полумрак. Это потому, что ставни прикрыты. Теперь Адам это видит. В комнате люди, которых он не знает. Мужчина и женщина. У мужчины на руке большие блестящие часы. Адам слышит их тиканье, хотя работники приюта что-то говорят, и говорят они о нем.

Да, они в приюте. Адам узнает это место.

С ним все хорошо? – спрашивает женщина.

Да, все в порядке, все в порядке. На него свет так действует, не открывайте ставни.

Дыши, Адам, дыши медленно. Все хорошо.

Один голос Адам слышит отчетливее других.

26

– Одна из самых знаменитых индонезийских картин всех времен на первый взгляд может показаться типичным образцом европейской живописи XIX века. На ней изображена большая группа людей, собравшихся у крыльца с колоннами; вдали виднеются вулканы, намекающие на тропический пейзаж. Большинство людей одеты в яванские национальные костюмы, некоторые в отчаянии сидят на земле, другие прячут лицо в ладонях – по-видимому, плачут. Но большинство смотрят на горделивую фигуру в окружении голландских офицеров. Это принц Дипонегоро, яванский аристократ, возглавивший сопротивление колонизаторам в 1830-е годы. В этой картине, написанной уверенной рукой в явственно западной стилистике, легко увидеть очередную сцену из анналов европейской истории: покорение чужих земель, благородные и справедливые офицеры западной державы, без труда побеждающие туземцев. Но приглядитесь внимательнее. С этими европейцами что-то не так. Не великоваты ли у них головы? Непропорционально большие для таких тел. А теперь, когда вы это заметили, разве они не выглядят нелепо и неуклюже? И дело не в недостатке мастерства у художника, потому что яванцы изображены с удивительной живостью, они грациозны и исполнены достоинства. Они не выделяются, как большеголовые голландцы, а органично вписываются в пейзаж, они одеты не в лохмотья, а в саронги и головные уборы из батика. Да, они проиграли эту битву, но именно они, а не голландцы сохранили человеческий облик.

Художник, – с серьезным видом пояснил Билл Шнайдер, – был яванским аристократом по имени Раден Салех. Он учился в Голландии у Круземана и Схелфхаута, в молодости достиг большого успеха в пейзажной и портретной живописи, чем снискал расположение Эрнста I, герцога Саксен-Кобург-Готского, в чьем доме прожил пять лет, как будто без особого труда освоившись в высших кругах Дрездена. Однако все это время Раден Салех питал страсть к изображению диких животных, особенно львов. Увидев их однажды в цирке Анри Мартена в Гааге, он загорелся идеей запечатлеть их неукротимую природу, потому что отмечал в самом себе ту же гордость и пылкий нрав. Он принялся писать монументальные полотна, на которых эти дикие, но благородные звери нападали на змей, лошадей или голландских офицеров, выехавших на охоту (и неважно, что на Яве львы не водятся). По возвращении в Джокьякарту его работы приобрели простой, но выразительный антизападный подтекст, кульминацией которого стало полотно «Арест принца Дипонегоро», хранящееся в Королевском дворце Амстердама.

Я думаю, – продолжал Билл, – это будет своего рода залог мира. Способ задобрить президента и расположить его к… ну, скажем так, к сотрудничеству в целом. Идея проста: мы добиваемся возвращения бесценной национальной святыни в Индонезию, а взамен получаем подтверждение, что мы его друзья, а не враги. Я работаю над этим уже несколько недель, но пока безрезультатно. Голландцы не идут на компромисс. Переговоры тянутся бесконечно – серьезно, бесконечно, – но просто так они с картинами не расстанутся.

Они рассматривали диапозитив под лупой, заглядывая в нее по очереди.

– Вот это полотно индонезийцы мечтают вернуть, – сказал Билл, постукивая пальцем по столу перед «Арестом принца Дипонегоро». – Оно отлично смотрелось бы в каком-нибудь большом зале, например в Президентском дворце. Благородное, величественное, смелое по замыслу и при этом роскошное. Именно оно – предмет наших официальных запросов, переговоров, которые, скажем так, запротоколированы.

– Почему с тобой я всегда чувствую какой-то подвох, Билл? – спросила Маргарет, склоняясь над диапозитивом.

Принц Дипонегоро был очень красивым, но в то же время уязвимым, несмотря на горделивую маску. Голландцы на картине вызывали неприязнь, казались нелепыми и даже отталкивающими. Она знала, что это ловушка, устроенная художником, но ничего не