Волк. Ложное воспоминание - Джим Харрисон

сокровищах Лаффита[12] на каком-нибудь коралловом рифе за островом Тортю, о найденном в сточной канаве толстом бумажнике, о том, чтоб наутро проснуться звездой экрана, когда кто-нибудь обратит внимание на их интересные лица, или стать любовником богатой женщины. Настоящая красавица, и до него ни один мужчина не удовлетворил ее извращенные вкусы. Потом увидел весь мир, благодаря исключительно сильному члену, – Биарриц, Марракеш, Сайпан, Гонконг. Выглядывает в щелочку между шторами на авеню де Кошон, тело изнуренное, но счастливое. Она у него за спиной на ложе в стиле Людовика Четырнадцатого прижимает к грудям уже мертвую утку. Потом рвет зубами утиные перья, как ястреб, быстрыми дергаными рывками. Он просто терпит подобные извращения за тысячу долларов в неделю содержания, которое она ему выплачивает, а порой и за маленькие удовольствия, предлагаемые взамен. Приехав в Сомали, продаст ее какому-нибудь бедуину за холостой выстрел, забрав сначала драгоценности и как можно больше наличных. У себя в комнате меня опьяняли фантазии. Найти бы в настоящей сточной канаве настоящий грязный бумажник. Воспламененный сотерном, я предчувствовал скорую перемену в собственной жизни. Переплывешь океан или еще какой-нибудь водоем и обретешь любовь с женщиной, говорящей на незнакомом языке, сказала одна девушка, читая мой гороскоп. Или в качестве президента гигантской корпорации ввожу справедливую кадровую политику. Вдовы погибших при несчастных случаях, затянутых в горящие топки моих сталелитейных заводов, зардеются от моей щедрости, зачастую опрокидываясь на письменный стол для короткого раунда. Все фантазии губили неправильные детали. На первых порах в средней школе я написал эссе по истории профсоюзов на конкурс ПРАП (профсоюза работников автомобильной промышленности): «Юджин Дебс[13] мысленно разговаривал сам с собой в тюремной камере. Куда идет рабочее движение, спрашивал он себя». Мой брат выиграл конкурс Американского легиона на «лучший очерк на патриотическую тему», читал его на школьном собрании со сцены, на которой с обеих сторон симметрично стояли двое мужчин в форме и два флага. Я думал, что успешный писательский труд в семье должен продолжиться, с нетерпением ждал, когда по почте придет приглашение в Вашингтон (первый приз), за которым последует предопределенное повышение в ранге до равного, а потом до преемника Уолтера Рейтера[14]. «Рад, что ты в моей команде», – скажет Рейтер с затуманенным взором, или что-нибудь вроде того. Никто не видит шрамов от выстрелов головорезов из кухонного окна. Бандиты ни перед чем не остановятся, даже перед убийством. Семейства Форда, Доджа, Мотта и прочих живут в свинской роскоши на невыплаченную зарплату, когда Вождь лежит на клеенке, истекая кровью. Через несколько лет на социалистическом митинге в Нью-Йорке бездомные нищие читали «Юманите» и смеялись. Я не знаю французского, а плакат объявлял об общественном мероприятии. Лимонад и орешки. Это был мой единственный политический митинг, хотя я целый день собирал вокруг Вашингтон-сквер подписи под петициями и протестами. Слушал сплетни про Эйзенхауэра и мадам Чан, сообщения о финансировании с помощью квот на добычу нефти, формирования местных армий в Техасе, которые со временем овладеют страной. Розенбергов[15] подставили; серьезные люди, особенно молодежь, должны присоединиться к Фиделю Кастро в провинции Ориенте. Я всему верил, даже был на тайном собрании сторонников Кастро в испанском Гарлеме, хотя разговоры велись по-испански, а я понимал по-испански лишь vaya con Dios, gracias[16] и adobe haciend[17]. За пять месяцев в Нью-Йорке сбросил тридцать фунтов, а за четыре месяца в Калифорнии еще десять. Через несколько лет вообще бы ничего не весил.

Вода промыла трещины по берегам ручья, усеянным плавучими щепками, грудами и кучами стволов желтой березы, лишенными корней; вода оставила отметки на деревьях. Поздней зимой эта местность наверняка выглядит необычно, здешний рекорд близок к тремстам дюймам снега, температура, пусть редко, но опускается до сорока ниже нуля. Олени уйдут далеко в кедровые болота, питаясь скудными молодыми побегами, в весенние снежные бури они часто тысячами умирают с голоду. Даже рыжим рысям не хватает зайцев-беляков; несколько лет назад погибло, по сведениям, пятьдесят тысяч оленей, захваченных мартовским бураном, совсем ослабевших. Весной все ручьи станут бурными, сильными и стремительными, питаемые тающим снегом, льдом, дождями. Хорошо бы посмотреть, да здесь зимой не пройти, только на снегоходе, а эта машина, как бы предназначенная для уничтожения любого места, куда иначе невозможно добраться, пугает меня. Нетронутых мест не осталось, лишь на далеких окраинах, где реже бывают люди. В Арктике бурят нефтяные скважины, из ледников сочатся огромные потоки пропащей нефти. Наш континент превращался в Европу на протяжении моей жизни, что приводит меня в отчаяние. Легчайший запах прибыли сводит нас с ума, красота гибнет, никаких сантиментов. Мы поступали так с того дня, как сошли с корабля, и теперь ничто нас не остановит. Даже наше инстинктивное желание хоть что-нибудь сохранить проявляется в извращенной форме; устраиваем парки, фактически «зоопарки природы», пересеченные скоростными шоссе, в будущем большие участки обнесут заборами, чтобы животных не изводили и не доводили до голодной смерти. Почти утешительно думать, скольких людей захватили бы с собой в могилу гризли с их чувством собственности. Я читал, как одна женщина хвасталась, что застрелила спящего медведя. Вылетел меховой клочочек, заряд «Магнума–375» пронзил зверя за долю секунды. Странно, как они чувствуют, что на них охотятся, даже лис оглядывается на ходу, наблюдая за приближением преследователей. Лису загоняют до изнеможения на снегоходах, потом насмерть забивают палками. В Онтарио с близкого расстояния стреляют в завязшего в снегу лося, тоже загнав машинами до потери сил. Слоны знают, что в них сейчас будут стрелять, как знали индейские женщины в Крипл-Крик, и китам известна фатальная точность современных гарпунов. Волков уничтожают за то, что они с голоду убивают охотничью дичь, на Верхнем полуострове осталось, наверное, штук пятьдесят, на глаза попадаются редко, им хватает ума распознать врага. Дикие собаки, живущие в болотах, вернулись в древние родные места, усвоив за одно поколение, что их пристрелят за убийство оленя. Только мало мест вроде этого, которые не сулят прибыли, остаются хотя бы на время в сохранности, где реки оправились от широкомасштабных рудничных разработок пятьдесят лет назад, а порубленные деревья начали расти, питая оленей.

Горы усеяны шале и лыжниками, безусловно самыми бесчувственными идиотами, каких я когда-либо видел. У них свои «права», точно так, как у тех, чьи интересы связаны с лесом, шахтами, нефтью. Впрочем, я не обязан любить их за это. Есть забавная ирония в том факте, что землю окончательно изнасилуют, прежде чем у черных будет свободное время, чтоб ей любоваться, –