Годы возмужания - Ахняф Арсланович Байрамов

Повернувшись к аулу, они остановились и, как бы слушая сердцебиение друг друга, притихли. Аул в лунном свете казался подернутым еле заметным дымчатым пологом, и на далекой излучине Базы мерцал огонек. Кто-то из парней был в ночном. Грустно прокричал коростель на ближнем лугу.

Большой аул, утомившись за день, положив голову к березовой рощице, безмятежно спал. И клуб, возвышавшийся в середине аула, и школа, и колхозный двор с высокой водокачкой — все приобрело мягкие, спокойные очертания, и казалось, ничто не может нарушить эту голубую оцепенелость… Луна, осторожно заглядывая в окна, белыми невесомыми одеялами укрывала младенцев в колыбели, серебристым светом заливала березы, мирно дремлющие на косогоре. Передохнув малость на застывших крыльях ветряка, луна продолжала свой вечный путь…

В нагретом за день воздухе стыл густой аромат полевых цветов. Сарьян и Минсылу шли молча, взявшись за руки. Им было хорошо. Ничто не смущало их. Оба жили счастливой радостью, которая в эти минуты казалась им бесконечной. Сарьян, не отпуская руки девушки, склонил голову к Минсылу и почему-то шепотом спросил:

— Ты вспоминала иногда обо мне?

— Вспоминала… — Минсылу, девичьим сердцем остро чувствуя близкую разлуку, как-то сникла и вдруг прильнула к Сарьяну. — Теперь буду скучать… И ждать тебя…

Сарьян не мог оторвать взгляда от ее пылающего лица, от ее зовущих, чуть приоткрытых, трепетавших влажных губ.

В лунном сиянии Минсылу была удивительно хороша. Крупные завитки ее светлых волос упали на лоб и виски. Тонкие брови, изогнутые, как крылья чайки, взметнулись над глазами, такими бездонными в тени длинных ресниц.

— Ты, Минсылу, одна в моей жизни и навсегда…

— Ты, Сарьян, тоже один в моей жизни и навсегда…

Они не говорили, а шептали друг другу, словно боясь, что деревья и кусты подслушивают их лунной ночью.

— Пиши мне, Минсылу. Почаще пиши…

— И ты мне тоже…

— А на будущий год, когда учебу закончишь, я за тобой приеду.

— Я буду ждать тебя, дорогой. Хоть всю жизнь буду ждать.

Они поклялись друг другу в вечной верности, дали друг другу слово, обещая нести его в своем сердце до конца жизни, что бы ни случилось. Будущее казалось обоим ласково-голубым и розово-солнечным, как горы на рассвете, когда свет нового дня озаряет далекие снежные вершины.

Домой они возвращались повзрослевшими и обновленными, неся в сердцах своих тайну скорого счастья.

Минсылу недолго пробыла в ауле. Мать ее быстро нашла покупателей на старый дом. И через несколько дней они уехали. Уехали, оставляя добрую память о себе, все по той же знакомой проселочной дороге — дороге давней, как сама земля, бесконечной, как судьбы людские…

Глава вторая

1

После отъезда Минсылу родной аул в глазах Сарьяна как-то сразу поблек и опустел. Его ничего здесь не радовало и не удерживало. Завод тянул к себе неудержимо. Он соскучился по запахам цеха, ставшего теперь родным, по железу. Ему хотелось видеть железную стружку, которая струится из-под резца и бежит, сворачиваясь, голубоватой лентой, и гладить рукою свежевыточенную деталь, слышать ровный гул токарного станка… Сарьяну порой казалось, что в нем просыпается кровь далеких предков, которые в глухих пещерах Урала ковали булатные сабли. Он не только любил железо, а, казалось, понимал его душу. И с утра до вечера пропадал на кузне, помогая Ульфату. И как-то незаметно быстро освоил кузнечное дело, хотя об этом сам и не думал. Просто ему нравилось видеть, как под ударами молотка и молота на наковальне огнедышащая пурпурно-алая заготовка превращается в нужную для крестьянской жизни вещь.

— У тебя, Сарьян, ничего… выходит! — похвалил его скупой на слова Ульфат и добавил то, что еще никому не говорил: — Тебе и кузню можно доверить. Справишься.

— Что ты!.. Я ж только так, помогаю тебе.

— Э-э, друг, не говори. Я руку мастера сразу вижу.

Ульфат поправил длинными щипцами краснеющие заготовки в огне, подгреб угля и, вытерев руки, направился в угол кузни, где на низком, сколоченном из грубых досок столике стояла пузатая трехлитровая посудина с холодным айраном. Разлил в две пиалы, позвал Сарьяна:

— Освежись. Мне айран больше кумыса нравится.

— На работе, конечно, айран лучше, — согласился Сарьян. — А вечером за хорошим куском баранины можно выпить и кумыса. Ученые люди, я слышал, высоко ценят наш башкирский кумыс. Лечебным напитком называют.

— Водку тоже напитком называют, а от нее одна сплошная головная боль, — сказал Ульфат и как бы поставил точку.

Не спеша осушил пиалу, наполнил ее снова айраном.

— Вот что я тебе скажу, Сарьян, — Ульфат подошел к товарищу и положил ему на плечо свою шершавую ладонь. — В кузне нам двоим тесно не будет. Работы хватит. В общем, жить можно! А если там у тебя на заводе что-либо не так, не держись за город. Ты меня понял? Вот тебе моя рука.

Сарьян хотел было возразить ему, сказать, что на заводе у него дела идут хорошо, что профессия токаря пришлась по нраву и он сдружился со своим станком, но ничего не сказал, боясь обидеть кузнеца. Ведь тот предлагал от чистого сердца. И вслух сказал:

— Спасибо, Ульфат.

И пожал протянутую руку.

2

До конца отпуска осталось меньше недели, когда под вечер в кузню пришел инженер и два монтажника с колхозной электростанции. Там были горячие предпусковые дни. Работали от зари до зари. Инженер и раньше приходил к кузнецу, и Ульфат ковал ему то фасонные скобы, то еще что-нибудь. И сейчас инженер, поздоровавшись за руку, выложил чертеж на замасленный стол:

— Выручай, друг. Пока из города привезем такие штуковины, неделя пройдет.

Ульфат уставился на чертеж, смотрел и тер пятерней щеку. Многое, что было нарисовано на бумаге, ему было непонятным. Он не привык работать по чертежам. Но вслух сказать об этом не решился. Смотрел на линии и пытался сам докумекать.

— А ну-ка, дай и я взгляну, — Сарьян подошел ближе и склонился над листом бумаги.

Сарьяну в своем механическом цеху приходилось работать по чертежам. Правда, если говорить начистоту, чертежи не трудные и детали не сложные. Сложные детали точили токаря высших разрядов. Но за прошедший год, когда учился в заводской профтехшколе, когда проходил практику в цеху, научился понимать значение строгих линий чертежа. В профтехшколе каждый день было четыре урока по теории и четыре — практика у станка. Сарьян изучил черчение, понял технологию обработки различных металлов, основы машиноведения. Как потом ему эти знания пригодились в цеху, когда делал первые самостоятельные шаги!

И сейчас, в кузне, Сарьян сразу сообразил, что к чему. Чертеж был