Бросающий камушки - Евгений Александрович Жуков

как помнят ожог — был период, когда прошлое держало меня за горло. Не воспоминание о конкретном событии, а само ощущение прошлого: тяжесть всего, что было сделано не так, всего, что было сказано и не сказано, всего, что ушло и не вернётся. Эта тяжесть имела почти физическое присутствие; она давила на грудь утром, когда я просыпался, и не отпускала до ночи, и ночью тоже не отпускала, потому что сны были из того же вещества, что и вина, — из «если бы я тогда», из «почему я не», из «как я мог». Если бы я не ушёл. Эта мысль была самой тяжёлой из всех — тяжелее богословских сомнений, тяжелее страха, тяжелее всего, что я пережил на Горе, — потому что в ней была не абстрактная вина, а живое лицо. Лицо на балконе. Книга. Ладонь на странице.

И был другой период — или, точнее, тот же, потому что они наложились друг на друга, — когда будущее терзало меня не хуже прошлого. Страх. Не страх чего-то определённого, а страх как состояние, как погода, как воздух, которым дышишь. Что будет? Что случится? Что, если я не справлюсь? Что, если всё, чего я боюсь, произойдёт? Я тратил часы, дни, недели на то, чтобы бороться с тем, чего ещё не было, — и эта борьба истощала так, как будто враг был реален, хотя враг существовал только в моей голове, только в том «будет», которого на самом деле нигде не было, кроме моего воображения.

Прошлое и будущее — два хищника, которые рвут добычу с двух сторон. А добыча — настоящее. Единственное настоящее — и единственное, что настоящее.

Но если — и тут мысль вернулась к волне, к свету, к этому утру, — если всё уже совершилось в том взгляде, которым Бог видит мою жизнь, то прошлое не просто «прощено». Оно — принято. Оно вошло в целое. Оно — часть рисунка, который я не вижу, потому что стою слишком близко, как стоишь слишком близко к мозаике и видишь только отдельные камушки — тусклые, невзрачные, некоторые с трещинами, — но не видишь лица, которое они складывают.

И будущее не просто «в руках Божьих» — формула, которую я повторял годами, не понимая, что она значит. Будущее — уже в Его взгляде, уже увидено, уже принято, уже включено в то «совершилось», которое прозвучало на кресте и которое не относилось только к тому пятничному полудню в Иерусалиме, а относилось — ко всему. К каждому мгновению каждой жизни. К этому утру, к этому берегу, к этой волне, к этому камушку, к моим рукам в песке.

Я встал. Колени затекли, и я несколько секунд стоял, переступая с ноги на ногу, пока кровь возвращалась; ощущение было неприятным и одновременно точным — как будто тело напоминало мне, что оно есть, что оно здесь, что я не только мысль, но и колени, и ступни, и песок под ступнями.

Я сделал несколько шагов к воде. Она подошла ко мне раньше, чем я к ней, — волна добежала до моих ног, холодная, и обняла щиколотки, и отступила, и песок подо мной чуть просел, и я почувствовал, как ноги уходят в него — не глубоко, на полдюйма, — но достаточно, чтобы ощутить: я стою не на поверхности, а в ней, я не отдельно от берега, я — часть его, на эту секунду, на эту минуту, пока стою.

И подумал — просто, без усилия, как думают о чём-то, что давно знаешь, но впервые видишь: что вот это и есть вечное «сейчас». Не мистическое состояние, не результат медитации, не награда за правильное богословие. А вот это: ноги в воде, песок, просевший под тяжестью тела, холод, который через секунду станет привычным. Вечное «сейчас» — не где-то, куда нужно попасть. Оно — здесь, и оно было здесь всегда, и единственное, что мешало мне его заметить, — привычка смотреть в другую сторону. В прошлое. В будущее. Куда угодно, только не сюда.

Я нагнулся и опустил руку в воду. Она была холоднее, чем я ожидал, — или, вернее, холод ощущался иначе, когда его трогаешь рукой, а не ногой: острее, точнее, как будто рука умеет чувствовать температуру более подробно, чем ступня. Я держал руку в воде и смотрел, как пальцы слегка преломляются, — они казались чуть толще и чуть короче, чем были, как будто вода видела мою руку иначе, чем воздух, — и подумал, что, может быть, так оно и есть: может быть, мы в вечности — иные, чем во времени. Не лучше и не хуже, а — точнее. Как предмет, который в воде виден с поправкой на преломление: он тот же, но видно то, чего не было видно на воздухе.

«И нас, мёртвых по преступлениям, оживотворил со Христом… и воскресил с Ним, и посадил на небесах» — слова пришли снова, и снова все глаголы были в прошедшем времени, и я стоял в воде и думал, что это не просто грамматика. Это — взгляд. Взгляд Того, Кто видит мою руку в воде — с поправкой на преломление. Кто видит меня не таким, каким я вижу себя, — уставшим, испуганным, постаревшим, — а таким, каков я в целом, от первого вздоха до последнего, и после последнего тоже, — как Он видит волну: не начало и конец, а всё движение сразу, весь изгиб, всю красоту.

Я вынул руку из воды. С пальцев стекали капли, и каждая капля, падая обратно в море, оставляла на поверхности крошечный круг, который расширялся, расширялся — и исчезал, не потому что кончался, а потому что сливался с остальной водой, переставал быть отдельным, возвращался в целое.

И мне показалось — нет, не показалось; я почувствовал, — что вот так, может быть, устроена молитва. Не слова, обращённые к кому-то далёкому. Не просьба, посланная в будущее. А капля, падающая в воду. Круг, расширяющийся и сливающийся с тем, что больше него. Я не молился в это утро. Я стоял в воде. Но разницы, кажется, не было.

Когда-то молитва была для меня работой. Правилом. Пятьсот, тысяча, три тысячи повторений Иисусовой молитвы — в келье на краю обрыва, где ночью слышно было только море и собственное дыхание, и одно мешало другому, и я не мог понять какое, — и каждое должно было быть сосредоточенным, и каждое несосредоточенное вызывало вину, и вина требовала ещё большего сосредоточения, и сосредоточение ломалось под тяжестью вины, и всё начиналось сначала. Я стоял перед Богом,